Я сижу за столиком в углу кафе, тереблю край салфетки и смотрю, как Даша напротив меня нервно крутит ложку в чашке с кофе. Ее пальцы дрожат, а губы поджаты в тонкую линию — такую Дашу я давно не видел. Она бросает взгляд на дверь, потом на меня, и в ее глазах мелькает что-то острое, как осколок стекла.
— Влад, ты точно хочешь это знать? — голос у нее низкий, чуть хриплый, будто она полночи не спала. Или плакала.
— Хочу, — отвечаю я, стараясь держать себя в руках. Руки сами сжимаются в кулаки под столом, но я заставляю их расслабиться. — Даша, я не дурак. Уже месяц ты какая-то… не моя. Скажи прямо.
Она отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону, на витрину с пирожными. Там, за стеклом, все аккуратно разложено — ровные ряды, яркие цвета. А у нас с ней все наоборот: хаос, трещины, слова, которые режут, как ножи. Даша вздыхает, и я вижу, как ее плечи опускаются, будто она сдается.
— Ладно, — говорит она тихо. — Это Миша.
— Миша? — переспрашиваю я, и в горле встает ком. — Какой еще Миша?
— Ты его не знаешь, — она наконец смотрит мне в глаза, и в ее взгляде смесь вины и вызова. — Он… он работает со мной. В бухгалтерии. Мы… ну, в общем, это не просто так получилось.
Я молчу. Секунду, две, три. В голове шумит, как будто кто-то включил старый телевизор с помехами. Миша. Какой-то Миша из бухгалтерии.
Я представляю его — наверное, высокий, с аккуратной стрижкой, в этих дурацких рубашках с закатанными рукавами. Или нет, может, он лысеющий, с пузом, но с обаятельной улыбкой? Да какая разница! Он — это не я. А Даша — моя жена. Была моей.
— И что, давно? — спрашиваю я, и голос звучит глухо, как из-под воды.
— Месяца два, — она опускает голову, теребит ложку сильнее. — Сначала просто кофе пили после работы. Потом… ну, ты понимаешь.
— Понимаю, — киваю я, хотя внутри все кипит. — А я, значит, дома сижу, жду тебя с твоих «переработок», а ты с ним… кофе пьешь?
— Влад, не начинай, — Даша резко вскидывает голову, и ее глаза блестят. То ли от слез, то ли от злости. — Ты сам вечно занят! То футбол с друзьями, то гараж, то твоя мама звонит каждые пять минут. А я что? Я одна, Влад! Мне тоже хочется, чтобы кто-то… чтобы хоть кто-то меня заметил!
Я откидываюсь на спинку стула, смотрю на нее и не узнаю. Даша — моя Даша, с которой мы десять лет вместе, с которой я таскал чемоданы на пятый этаж без лифта, когда только поженились. У нее светлые волосы, всегда чуть растрепанные, и привычка грызть ногти, когда нервничает. Она боится высоты, обожает запах дождя и терпеть не может, когда я оставляю мокрое полотенце на диване.
А теперь вот — Миша. Как будто кто-то взял и вычеркнул меня из ее жизни.
— И что теперь? — спрашиваю я, стараясь не сорваться. — Ты с ним, и все? А я что, в сторону?
— Я не знаю, Влад, — она качает головой, и голос дрожит. — Я запуталась. С ним… с ним легко. Он слушает. А ты… ты давно перестал.
— Перестал? — я почти смеюсь, но смех выходит горьким. — Да я каждый день спрашивал, как дела! Ты сама молчала, Даша. Сама уходила в себя.
Она молчит, смотрит в чашку, и я вижу, как по ее щеке ползет слеза. Одна, маленькая, но такая тяжелая, что мне хочется встать и уйти. Но я сижу. Потому что это моя жизнь рушится прямо здесь, за столиком в кафе с потрепанными скатертями и запахом свежесваренного эспрессо.
***
Мы с Дашей поженились, когда нам было по двадцать пять. Я тогда работал на стройке, она — в маленькой фирме, считала какие-то накладные. Жили в съемной однушке, где вечно тек кран, а зимой дуло из щелей. Но нам было хорошо. Она готовила свои фирменные котлеты, а я чинил все, что ломалось.
Потом родилась дочка, Аня, и жизнь закрутилась быстрее. Я пошел в автосервис, Даша устроилась в крупную компанию. Деньги появились, переехали в двушку, даже машину купили. А потом… потом что-то сломалось. Не сразу, постепенно. Я стал задерживаться с друзьями, она — на работе. Разговоры превратились в «купи хлеба» и «не забудь забрать Аню». А теперь вот — Миша.
— Ты его любишь? — спрашиваю я, и голос срывается.
Даша молчит долго, слишком долго. Потом поднимает глаза, и я вижу в них растерянность.
— Не знаю, — шепчет она. — Может, да. Может, нет. Но с ним я… я живая, Влад. А с тобой мне скучно.
Эти слова бьют, как пощечина.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в горле пересохло. В кафе заходит пара — молодые, смеются, держатся за руки. А мы с Дашей сидим, как два чужих человека, между которыми выросла стена.
— А Аня? — спрашиваю я наконец. — Ты о ней подумала?
— Конечно, подумала! — Даша почти кричит, но тут же осекается, оглядывается. — Я каждый день о ней думаю. Но я не могу жить ради нее одной, Влад. Я тоже человек.
— Человек, — повторяю я, и внутри что-то ломается. — А я, значит, нет? Я для тебя что — мебель? Пришел, поел, поспал?
— Ты все переворачиваешь! — она хлопает ладонью по столу, и чашка звякает. — Я не хотела, чтобы так вышло. Но вышло. И я… я не знаю, как теперь.
Я смотрю на нее — на ее тонкие запястья, на родинку над бровью, на то, как она кусает губу. И понимаю, что люблю ее. Все еще люблю. Но эта любовь — как старый свитер: теплый, привычный, но уже весь в дырах.
— Давай так, — говорю я, и голос звучит устало. — Ты подумаешь. Решишь. А я… я пока поживу у брата. Аня у мамы побудет.
— Влад… — начинает она, но я поднимаю руку.
— Не надо, Даша. Просто подумай. А потом скажешь.
Я встаю, бросаю на стол пару мятых купюр и иду к выходу. На улице холодно, ветер бьет в лицо, но я даже не застегиваю куртку. В голове крутится одно: Миша. Какой-то Миша. А я — Влад, который думал, что у нас все еще есть шанс.
Даша сидит в кафе еще минут десять. Я вижу это через стекло, стоя на другой стороне улицы. Она смотрит в пустую чашку, потом достает телефон, что-то набирает. Может, ему пишет. А может, мне. Но я не проверяю. Не сейчас. Пусть решает.
А я… я пока не знаю, что делать.
Я шагаю по улице, не оборачиваясь, хотя каждый шаг отдается в груди, как удар молотка. Ветер треплет волосы, забирается под куртку, но мне все равно. В голове крутится ее голос: «С ним я живая».
Живая. А со мной, значит, мертвая? Десять лет — и вот так, одним махом, все перечеркнуто. Я сворачиваю в переулок, где меньше света, меньше людей. Хочется тишины, но внутри шумит, как на стройке в разгар смены.
Телефон в кармане вибрирует. Достаю — Даша. Сообщение короткое: «Прости». Я смотрю на экран, и пальцы замирают. Что ответить? «Прощаю»? «Иди к черту»? В итоге просто сую телефон обратно. Пусть сама разбирается со своим «прости».
У брата, Сереги, пахнет жареной картошкой и машинным маслом. Он встречает меня на пороге своей холостяцкой берлоги — двухкомнатной квартиры, где диван завален инструментами, а на кухне вечно стоит сковородка.
— Ну что, семейный, приполз? — ухмыляется он, но глаза серьезные. Серега младше меня на три года, но выглядит старше: щетина, морщины у глаз, руки в мозолях. Он автослесарь, как и я, только без жены и детей. Свободный, как он сам говорит.
— Давай без подколов, — бурчу я, бросая сумку в угол. — Поживу у тебя пару дней.
— Да хоть месяц, — он пожимает плечами, ставит передо мной кружку с пивом. — Рассказывай, что стряслось.
Я делаю глоток, морщусь — пиво теплое, выдохшееся. Но рассказываю. Коротко, без деталей. Про Дашу, про Мишу, про то, как она смотрела на меня в кафе, будто я чужой. Серега слушает, крутит в руках зажигалку, щелкает крышкой.
— Ну и дура твоя Даша, — говорит он наконец. — Ты ж для нее горы сворачивал. А она — к какому-то Мише. Бухгалтер, говоришь? Да он небось и гвоздь забить не может!
— Может, ей гвозди и не нужны, — отвечаю я тихо. — Ей, видать, поговорить надо. А я… я что, молчал вроде.
— Молчал, не молчал, — Серега машет рукой. — Бабы, брат, это загадка. Сегодня одно, завтра другое. Слушай, а ты с этим Мишей поговорить не хочешь? Ну, по-мужски?
Я качаю головой. Нет, не хочу. Что я ему скажу? «Верни мне жену»? Смешно. Да и не вернет он. Она сама ушла. Не ногами, так сердцем.
Ночь проходит тяжело.
Лежу на продавленном диване, слушаю, как Серега храпит за стенкой, и думаю про Аню. Ей восемь, она у моей мамы сейчас. Что я ей скажу? «Мама с папой поссорились»? Или правду?
Нет, правду нельзя. Она Дашина копия — те же светлые волосы, тот же упрямый взгляд. А я для нее всегда был героем. Чинит машины, приносит конфеты, гоняет голубей с балкона. Как теперь быть героем, если дома все рухнуло?
Утром звоню маме. Она сразу чувствует, что не так — материнский инстинкт, будь он неладен.
— Влад, что у вас с Дашей? — голос у нее строгий, но с тревогой. Ей шестьдесят два, волосы седые, но спина прямая, как у девчонки. Она нас с Дашей всегда любила, как своих. Даже когда мы ругались, мирила.
— Потом расскажу, мам, — отмахиваюсь я. — Аня как?
— Аня в порядке, в куклы играет. Но спрашивает, когда вы приедете. Влад, не темни. Что случилось?
— Мы… разбежались пока, — выдавливаю я. — Я у Сереги. Даша дома.
Мама молчит. Потом вздыхает так тяжело, что я прямо слышу, как она качает головой.
— Десять лет коту под хвост, — говорит она наконец. — Ты с ней поговори еще раз. Ради Ани хотя бы.
— Поговорю, — обещаю я, хотя сам не верю, что это что-то изменит.
День тянется, как резина. Я беру отгул на работе, сижу у Сереги, пялюсь в телевизор. Там какая-то мелодрама — женщина рыдает, мужик орет, потом обнимаются. Выключаю. Реальность и без того тошнит. В обед звонит Даша. Я долго смотрю на экран, потом все-таки беру трубку.
— Влад, нам надо встретиться, — голос у нее усталый, но твердый. — Сегодня. В парке, у фонтана. В шесть.
— Зачем? — спрашиваю я, и в горле снова ком.
— Просто приди, — она замолкает, а потом добавляет: — Пожалуйста.
Я соглашаюсь. Не потому, что хочу, а потому, что не могу иначе. Она — часть меня. Даже после всего.
В шесть я у фонтана. Парк почти пустой, только пара старушек на скамейке да собака носится где-то вдалеке. Даша приходит через пять минут. На ней пальто, которое я ей подарил три года назад, и шарф, связанный мамой. Она останавливается в паре шагов, смотрит на меня. Глаза красные, но сухие.
— Я всю ночь думала, — начинает она без предисловий. — И поняла, что… что я натворила, Влад.
— Что натворила? — переспрашиваю я, и сердце стучит так, будто хочет выскочить.
— Я с Мишей порвала, — говорит она тихо, но четко. — Утром ему сказала. Он… он не спорил даже. А я сидела потом и поняла, что это не то. Не мое. Ты мое, Влад. И Аня. И… я дура, да?
Я молчу. Смотрю на нее, на то, как она теребит край шарфа, как кусает губу. И вижу ту Дашу, которую встретил десять лет назад — растерянную, настоящую, мою.
— Дура, — соглашаюсь я, и голос дрожит. — Но я тоже хорош. Мог бы заметить раньше, что тебе плохо.
Она шагает ко мне, и я не отхожу. Обнимает — крепко, как раньше. И я чувствую, как внутри что-то отпускает. Не все сразу, не до конца. Но отпускает.
— Мы справимся, да? — шепчет она мне в плечо.
— Справимся, — отвечаю я, и впервые за эти дни верю в это.
Ветер шумит в голых ветках, фонтан журчит, а мы стоим посреди парка, как два дурака, которые чуть не потеряли друг друга. И я знаю: дорога назад будет долгой. Но мы пойдем. Вместе. Потому что Аня ждет.
Мы стоим у фонтана еще минут десять, молчим, просто держимся друг за друга. Вода плещется, отражая фонари, и в этом звуке есть что-то успокаивающее, как дыхание после долгого бега.
Даша прижимается ко мне сильнее, и я чувствую тепло ее щеки через ткань куртки. В голове пусто — ни злости, ни обид, только усталость и странное облегчение. Как будто буря прошла, оставив после себя мокрую землю и тишину.
— Пойдем домой? — спрашивает она наконец, отстраняется чуть-чуть, смотрит мне в глаза. В ее взгляде нет больше той острой боли, что была в кафе, но тень вины осталась. И я знаю, что она не уйдет так просто — ни у нее, ни у меня.
— Пойдем, — киваю я. — Но сначала к маме за Аней заедем. Она там, небось, все уши ей прожужжала про нас.
Даша слабо улыбается, и я вижу, как уголки ее губ дрожат. Она кивает, берет меня под руку, и мы идем к машине. Шаги гулко отдаются по асфальту, ветер швыряет в лицо мелкие капли от фонтана, но мне уже не холодно. Рядом с ней — не холодно.
Мама встречает нас на пороге с таким лицом, будто готова то ли обнять, то ли отчитать. В руках у нее полотенце, которым она вытирает руки, — привычка с детства, когда она волнуется, всегда что-то теребит.
— Ну наконец-то, — говорит она, глядя то на меня, то на Дашу. — Аня уже спрашивает, где вы. Входите, я чайник поставлю.
— Мам, не надо, — начинаю я, но она уже машет рукой.
— Надо-надо! Вы тут с лица спали оба, смотреть страшно. Аня, иди сюда, папа с мамой приехали!
Из комнаты выбегает Аня — в пижаме с зайцами, волосы растрепаны, в руках кукла с оторванной ногой. Она бросается ко мне, обнимает за ноги, потом переключается на Дашу.
— Вы где были? — спрашивает она, и ее голос звонкий, как колокольчик. — Бабушка сказала, что вы заняты, а я ждала!
— Мы… дела решали, — Даша приседает, гладит ее по голове, и я вижу, как ее пальцы чуть дрожат. — Теперь все, дома будем.
Аня смотрит на нас с подозрением, но потом улыбается и тянет Дашу за руку в комнату — показывать, как она нарисовала собаку. Я остаюсь с мамой в коридоре. Она смотрит на меня долгим взглядом, и я знаю, что сейчас начнется.
— Влад, ты уверен, что все наладится? — спрашивает она тихо, чтобы Аня не услышала. — Я Дашу люблю, как дочку, но если она такое выкинула…
— Уверен, мам, — перебиваю я. — Не сразу, но наладится. Мы оба виноваты. И оба хотим это исправить.
Она хмыкает, но спорить не начинает. Просто кивает и уходит на кухню, бормоча что-то про чайник. А я стою, смотрю, как Даша с Аней хихикают над рисунком, и понимаю, что ради этого стоит попробовать. Ради них.
Дома все непривычно тихо.
Аня уснула в машине, и я несу ее на руках в комнату. Даша идет следом, снимает пальто, бросает его на стул — как раньше, когда мы только начинали жить вместе. Я укладываю Аню в кровать, укрываю одеялом, а Даша стоит в дверях, смотрит. Потом подходит, садится на краешек кровати, поправляет дочке волосы.
— Она ничего не узнает, да? — шепчет она, и в голосе тревога.
— Не узнает, — отвечаю я так же тихо. — Это наше с тобой. А она пусть растет и не знает.
Даша кивает, и я вижу, как ее плечи расслабляются. Мы выходим из комнаты, оставляем дверь приоткрытой — привычка, чтобы слышать, если Аня позовет. На кухне Даша ставит чайник, а я сажусь за стол, смотрю на нее. Она другая — не та, что была в кафе, и не та, что уходила к Мише. Но все еще моя. И я тоже другой. Не тот Влад, что махал рукой на ее усталость, что думал, будто все само наладится.
— Ты простишь меня? — спрашивает она вдруг, не оборачиваясь, пока наливает воду в кружки.
Я молчу секунду, две. Потом встаю, подхожу к ней, кладу руки на ее плечи. Она замирает, ждет.
— Простишь, если ты простишь меня, — говорю я, и голос хрипит. — За то, что не видел. Не слышал.
— Простила, — шепчет она. — А ты?
— И я, — киваю я, и мы стоим так, пока чайник не начинает свистеть.
Ночь проходит спокойно. Впервые за долгое время мы спим в одной кровати, не отворачиваясь друг от друга. Даша дышит ровно, ее рука лежит на моем плече, и я чувствую, как тепло разливается по груди.
Утром просыпаемся от того, что Аня врывается в комнату с криком: «Пап, мам, вставайте, я голодная!» Мы смеемся — тихо, чтобы не разбудить соседей, — и я понимаю, что это начало. Не конец, а начало.
Миша остается где-то там, в прошлом, как тень, которая растаяла под солнцем. Даша меняется — чаще говорит, чаще смотрит мне в глаза. Я тоже. Учусь слушать, замечать. Иногда ловлю себя на мысли, что злюсь, что вспоминаю, но потом смотрю на Аню, на Дашу, и отпускаю.
Потому что семья — это не идеальная картинка. Это трещины, которые мы сами чиним. И мы чиним. День за днем.
А через месяц Даша приносит домой цветы — просто так, без повода. Ставит их в вазу, улыбается и говорит:
— Это тебе. Чтобы ты знал, что я здесь.
И я знаю. Мы оба знаем.