Проплакала Шура две ночи подряд. Острая жалость к Степану терзала ее. Привыкла к нему за то время, что он вернулся. И без того войной покалеченный, а тут еще она погонит его, загубит его жизнь. Думала и о Павлике. Как тот ждал прихода Степана, сидя на порожке, как бежал к нему, улыбаясь и начинал рассказывать свои детские новости.
Степан пришел, как и обещал, на третий день после того разговора. Стоял напряженный у калитки, желал услышать и боялся того, что она скажет.
-Коли замуж возьмешь – пойду за тебя! Просто так жить не стану! – сказала она Шура и увидела, как Степан едва не подпрыгнул от радости, - Только два условия у меня будет! Павлика обидишь - уйду сразу! Уважать тебя буду, как мужа, но о любви не проси - это мое второе условие! После Андрея не смогу никого так любить!
Степан готов был на все, лишь бы любимая была рядом! Он все еще не верил, что Шура согласилась, думал что ему снится такое счастье, что он сходит с ума. Наконец шагнул к Шуре, упал на колени, обхватил руками ее ноги.
-На руках носить буду, пылинки сдувать! – шептал он, целуя ее руки.
Свадьбу не играли – какая там свадьба, когда война! Степан собрал вещи, перебрался в дом Шуры. Приехали из совхоза Аня с Иваном, молодых поздравить и позвали Евдокию с собой. У них хоть и тоже не большой домишко, а все же побольше чем избенка в Никольском. Да и Але ждавшей второго ребенка, помощь сейчас не помешала бы. Шура и Степан зажили своим, отдельным домом. Поначалу было неловко. Степан стеснялся кашля, мучавшего его, как и раньше. Ночью, когда очередной приступ накрывал его, утыкался головой в подушку, стараясь сдержаться, не разбудить Шуру и Павлика. Когда чествовал, что легкие готовы разорваться от напряжения, выскакивал из избы и на улице выплескивал из себя мокроту, невесть откуда бравшуюся, и кашлял надсадно, пока приступ не утихал. Шура, как до нее Матрена, стала готовить для Степы разные снадобья, и на время ему становилось легче, реже повторялись приступы.
Шура решила, что несмотря на молчавшее сердце, должна сделать Степана счастливым. Он держал обещание, окружил ее заботой. А уж как с Павликом носился – словно с родненьким сынком. Прошло лето, осень, зима. Шура располнела, округлилась, носила в себе ребеночка от Степана. В тот день, когда Шура объявила мужу, что ждет ребенка, он подхватил ее, закружил по комнате. Павлик, подбежал к ним, запрыгал рядом от радости, хоть и не понимал, что к чему. Степа, узнав, что отцом станет, совсем Шуре ничего делать не давал. И по хозяйству сам, и в доме сам. Даже чугунок со щами не позволял Шуре из печи вынимать и Павлику наказывал мамку останавливать, коли вздумается ей в его отсутствие пол вымыть или в погреб спуститься.
Та весна богата была на добрые вести – кончилась распроклятая война. Гуляла деревня, впервые за четыре года слышались за окном песни. Вспыхнула с новой силой надежда у тех, кто давно не получал вестей от близких. Полетели письма со всех концов страны: "Скоро буду дома!" Наконец-то плакали люди не от горя, а от радости.
Жизнь в Никольском почти не поменялась. Деревня маленькая, мужиков отсюда не много ушло, а возвращаться так и вовсе было почти некому. Евдокия, часто навещавшая младшую дочь, сообщала, что в совхоз мужики потихоньку тянутся. Пришло письмо и от брата Алексея. Он был жив, здоров и тоже обещал скоро вернуться в родное село. Приехали из Москвы Груша с мужем, привезли гостинцы - где только раздобыли столько всего!? Мать и три дочери не могли наговориться, рассказывая как жили все эти годы. Евдокия сокрушалась, что до сей поры нет у Груши детей, а та отмахивалась и говорила: "Будут, мама! Время придет - будут!" В понимании Евдокии время дочери уже уходило и она, как бы невзначай, спрашивала мужа Груши нет ли у них какой хвори. Тревожило Дуню и то, где разместить Алексея, когда он вернется. Муж Алевтины, Иван, похлопотал в совхозе и председатель, остро нуждавшийся в людях, пообещал подсобить с жильем.
В общем жизнь налаживалась, входила в мирное русло. Когда пришло время, Шура благополучно родила дочку, да такую прехорошенькую, что умилялись даже самые ворчливые старухи, на которых никто не мог угодить. Назвали девочку Надей. Глазки у Нади были большие, голубенькие, волосы темные, вьющиеся. Но больше всего удивляла окружающих особенность Нади всегда и всему улыбаться. Она почти не плакала, как иные младенцы, что-то тихо гулила и улыбалась беззубо. Степан дочку боготворил, с рук не спускал.
-Испортишь дитенка! - ворчала на него Шура, а сама с тревогой следила, не изменится ли у Степана отношение к Павлику.
Но Степан все так же много проводил времени с мальчиком, называл сыном.
Осенью Сергей, не имевший летом много времени за хлопотами по хозяйству, вырвался наконец на рыбалку. С собой взял и Павлика, посчитав, что мальчик уже достаточно большой для такого серьезного дела.
-Только смотри, Павел! - серьезно говорил Степан, - Рыбалка дело тихое! От шума рыба прочь бежит! Начнешь проказничать - отправлю домой!
Павел поглаживал маленькую удочку, которую соорудил ему Степан, забрасывал леску без крючка в кусты крапивы и сидел тихо, тренировался ловить рыбу.
За деревней протекала неширокая речка. Степан с пасынком устроились на берегу. Павлик, как и обещал, старался сидеть тихо. Если видел, что поплавок шевельнулся, дергал Степана за рукав и громко шептал:
-Смотли, лыба!
Правда вскоре рыбалка Павлику наскучила, но он обещал сидеть тихо и прикладывал для этого столько усилий, что скоро начал дремать. Степан подложил мальчику под спину телогрею, второй половиной укрыл его и сосредоточился на рыбалке, иногда поглядывая на Павла и улыбаясь, видя, как он смешно причмокивает губами, видя во сне что-то доброе.
Потом пришли воспоминания. Сколько раз, именно на этом месте, удили они вместе с другом Игнатом. Игнат всегда удачливей был – рыба выбирала его крючок, и когда в траве около Степана было лишь несколько рыбешек, Игнат успевал наловить с дюжину. Уловом своим Игнат всегда делился с другом, не подтрунивал. Позже, также, без соперничества, делились они друг с другом чувствами, которые испытывали к Шуре. Сразу решили – кого она выберет, тот с ней и будет, а другой уступит, в сторону отойдет! Общее горе испытали и когда Шура замуж вышла. Друзей разделила война. Как не просились они в одну часть, а попали в разные войска, а потом и вовсе потеряли след друг друга. Тетка Ольга, мать Игната, говорила, что давно не получала от него писем, не знала, живой он или нет, прикладывала к глазам цветастый платочек.
-Живой, чую! Жди, тетка Ольга, вернется Игнат! – утешал Степан несчастную мать, но в душе не был ни в чем уверен.
Слишком много повидал он на той распроклятой войне. Смерть стала для него привычной, много он перевидал ее, сам почти с ней познакомился. Вражеская пуля прошла сквозь его легкое, навылет. Раны зарубцевались, но оставили после себя постоянный кашель, заставлявший содрогаться все тело в конвульсиях. Ночами, когда накрывал очередной приступ, он вставал, не желая тревожить Шуру и Павлика, и уходил в сени. В груди что-то булькало, клокотало, болезненно сжималось. Когда кашель проходил, он оставался мокрым, в испарине и без сил. Шура готовила какие-то мази, настои, натирала его свиным салом перед сном, укутывала в пуховый платок. Он говорил, что помогает. Но знал, что это не так. Боль сидела внутри и не собиралась отпускать его из своих цепких лап.
Вот и сейчас, рискуя распугать рыбу и разбудить Павла, он закашлялся. Достал из сумы бутыль с горячим травяным отваром, который заботливо дала с собой Шура, и приложился к нему губами.
-Оставь и мне глоток! – раздалось у него за спиной.
Степан подскочил – голос был до боли знаком, обернулся. Игнат! Обросший, худой и высокий, но сомнений нет -он!
Бутыль была отброшена на траву, тягучая, горячая жидкость потекла на землю. Степан бросился к другу.
-Игнат! Живой! – они обнимались и плакали, скупо, по- мужски, не находили слов.
-Живой! – только и повторял Степан, похлопывая друга по плечу.
-Живой! – отвечал Игнат и это простое слово выражало все их чувства.
-Рыбачишь значит без меня и на нашем месте!? – воскликнул Игнат, через некоторое время, когда первые эмоции улеглись.
-Не поверишь, но только вот вспоминал, как мы тут удили и вдруг твой голос! – хохотнул Степан.
-Эх, как же я соскучился! - Игнат сделал широкий жест, показывая, что скучал не только по Степану, но и по всему окружающему - полю, реке, деревне, дому...
-А что ж ты не сообщил, что домой возвращаешься?! Тетка Ольга вся извелась!
-Боялся, Степа! – посерьезнел Игнат, - Казалось сглажу, коли кому скажу! Как баба суеверная...
-Тут не только суеверным станешь... У нас на фронте иные мужики, безбожниками слывшие, «Отче наш» дословно вспоминали...
Они немного помолчали, вспоминая каждый о подобных случаях прозрения на войне.
-Ну как тут? Сам-то ты давно вернулся? - спросил наконец Игнат.
-Больше года уже, как списали меня! – ответил Степан.
Игнат, краем глаза, увидел, как зашевелилась телогрея и из под нее показалась светлая макушка мальчишки.
-А это кто?
-Сын мой... Женился я Игнат!
-Вот так дела! – Игнат засмеялся так, что склонился, хлопнул себя по колену, - Да на ком же? Местная или с собой привез?
-На Шуре... Это ее мальчонка, и дочка у нас, общая...
Смех Игната оборвался.
-Как на Шуре? А Андрей?
-Убили его... – Степан виновато опустил голову.
Детские клятвы теперь ничего не значили и друг, повзрослевший, прошедший через адский пламень войны, мог отреагировать на новость совсем по другому.
-Ну, значит тебе судьба улыбнулась! – сказал Игнат серьезно, - Как она?
Сергей рассказал все, что смог, смотрел Игнату прямо в глаза. Тот выслушал внимательно, ничего не сказал. Лишь похлопал Степана по плечу ободряюще.
-Понял я все, Степа! Уговор наш помнишь? Тебя Шура выбрала, тебе с ней и быть!
-Что все обо мне-то! – опомнился наконец Степан, - К матери твоей спешить надо, вот уж она обрадуется! Ведь как ждет!
Он быстро собрал удочки и вместе они направились к деревне.
Дорогие подписчики! Если вам нравится канал, расскажите о нем друзьям и знакомым! Это поможет каналу развиваться и держаться на плаву! Подписывайтесь на мой Телеграмм канал, что бы быть не пропустить новые публикации.
Поддержать автора можно переводом на карты:
Сбербанк: 2202 2002 5401 8268
Юмани карта: 2204120116170354 (без комиссии через мобильное приложение)