- Йисть на свете белом всяки чудеса, - бабушка легла на бок, подперев рукою голову, задумалась, а Маруся терпеливо ждала, не торопя и не подгоняя старушку, - Вот взять хошь то диво, как на Крещение в саму-то полночь в ердани вода колышется. Оно вишь ли – в эту святую ночь вся вода становится благодатной. Дух святой на неё нисходит. Или же другое диво – как ко вдовицам, тем, что шибко по мужу убиваются, змей огненный летать принимается да в могилу сводит. Али же гадания взять. Завсегда мы на святки гадали, и ведь всё сбывалося.
Бабушка смолкла, будто припоминая что-то. За окошком шумела непогода, бился в окна дождь, выл ветер.
- А у Тимофея нынче первая брачная ночь, - с тоскою подумалось Марусе и душа её завыла пуще того ветра, протяжно, безнадёжно.
Словно читая внучкины мысли, бабушка Прасковья положила мозолистую, натруженную тяжёлой грубой работой, ладонь свою девушке на плечо, огладила, прихлопывая, и продолжила:
- А есть на свете вот ишшо какое диво. Горюч-камнем зовётся.
- Где ж такое диво есть и что в нём любопытного? – спросила Маруся.
- Камень этот, милайя, есть у Водяного Хозяина. И умеет этот камень любую тоску отводить от человека, даже самую чёрную.
- Как же получить его?
- Есть только одна ночь в году, когда можно это сделать – в самый Сочельник Рождества Христова.
- Почему же не летом али весной, когда вода открытая? – подивилась Маруся.
- А потому, - бабушка подняла палец вверх, - Что об эту пору Водяной да мавки в самой силе! Добра от них не жди. А вот зимой они почти безвредные. Силушки у них нет почти. Спят они по большей части, или рыбу в прудах да реках пересчитывают, да летних утопленничков в нежить оборачивают, а кого и просто съедают. Да… Тёмное время, голодное… Дык вот, об эту пору и можно прийти к полынье али проруби, да и попросить Водяного Хозяина дать этот камень.
- А как же просить-то? – от нетерпения и любопытства Маруся аж заёрзала.
- Да своими словами, особого-то приговора тут нет. Главное, с уважением, с почтением. Всё ж таки Водяной Царь! Не он к тебе пришёл, а ты к нему с прошением. Да и лет ему много… А старики все почёт любят. Ну и подарочек, конечно же, не забыть! Как без него.
- А что любят Водяные, бабушка? – Маруся перевернулась на живот и положив руки под голову, уставилась на бабушку Прасковью.
- Сало шибко уважают. Бусы стеклянные любят. Колечки с камушками. Яичком любят полакомиться, пирогом. Тут уж по возможности. Водяной-то он всё видит, от души ты подала или же «На, Боже, что нам негоже». Один может и цельную свинью под лёд пустить – не убудет, а другой грош последний и единственный принесёт. Водяной-то он всё поймёт, всё зачтёт. Главное по сердцу.
- И как же он даёт камень? Это что же, надо в прорубь за ним нырять?
- Ну что ты, нет, конечно, - бабушка улыбнулась, - Сам вынесет он тот камень. Положит у проруби. Ну а там, не мешкай, хватай и беги. Да поклониться не забудь, спасибо сказать Хозяину.
- Так. А дальше-то что? – Маруся приподняла в недоумении бровь, - Что с ним делать? С камнем этим?
- А ничего особенного. Домой принести, да под подушку положить. И на том камне спать нужно до самой Русальной недели.
- Так долго? – воскликнула девица.
- А ты думаешь легко тоску унять? Долго, да не шибко. Жиссь длиннее. Потихоньку-то и будет тоска сходить на нет.
- Хм. Ну положим. А куда же дальше этот камень? Что с ним делать? Выбросить?
- Бог с тобой! – бабушка махнула рукой, - Ты что! Камень этот следует отнести на ржаное поле, да там и оставить. Только тоже не просто так, а с подношением в благодарность. Вроде как с откупом.
- А почему на поле-то? – не поняла Маруся, - Вроде Водяной в воде живёт. Ты точно ничего не путаешь, бабушка?
- Ничего я не путаю, думаешь, я вовсе старая и дурная стала?
- Да бабуня, ну что ты такое баишь, разве я к тому! Может просто запамятовала, всяко ведь бывает.
- Говорю тебе – на ржаное поле надо идтить. Русалки на нём любят хороводы водить об ту пору. Они камень-то и заберут, да своему Тятьке унесут.
- Вот оно что, - ахнула Маруся.
- То-то и оно, а то бабушка, запамятовала…
- Да ты не сбижайся, - Маруся примирительно прильнула к старушке.
- И не думала, - бабушка закряхтела, полезла с печи вниз, - Пойду лучину затушу да на боковую пора. Спи, болботуха.
Изба погрузилась в темноту. Маруся вздохнула и отвернулась к стене. Тепло печи грело и баюкало. Где-то внизу, у образов тихо молилась бабушка, и её размеренное плавное бормотание успокаивало сердце. Маруся погрузилась в сон.
- Вот и ладно, - прошептала бабушка Прасковья, заслышав ровное внучкино дыхание, - Главное полегчало, а там, глядишь, и забудется. Дело молодое.
***
И вот сегодня наступила она – та самая ночь. Ох, и долго Маруся ждала её. Сколько слёз пролила она тайком в осеннюю слякотицу и в первые зимние вьюги. От бабушки пряталась, дабы не расстраивать старую. И без того бабушка болеть стала часто, то ноги на непогоду ломит, то в животе что-то «корёжится». Нечего ей знать об её тоске. Сама она справится со своим горем. Видать, крест её таков, мучиться от безответной любви. А Арина-то вон уже и понесла. Глядишь ты, сразу отяжелела. Фигурка-то у ней худенькая, так и животик уж небольшой видно под одёжей. Когда встречались они у колодца, Маруся на неё глазела тайком, так, чтобы никто не заметил. На Арину она не злилась, чего злиться – Арина ей дорогу не переходила, Тимофея не отбивала, сам он её полюбил, а об её, Марусиной любви, никто и знать не знал. Может, признайся она Тимушке, хоть намекни на свои чувства, и всё сложилось бы иначе. Да что теперь-то судить, ежели да кабы. Женат он уже. И дитё скоро народится. Пусть будут счастливы. Глазами, полными слёз, провожала Маруся взглядом счастливую Арину, когда пересекались их пути. А потом дома, укрывшись где-нибудь в уголке, рыдала навзрыд, закусив подол, чтобы бабушка не слыхала. Так и времечко пролетело. Маруся тот разговор в памяти держала. Вот и сочельник нынче. Посидели они с бабушкой, посумерничали, повечеряли, чем Бог послал. Бабушка капустный пирог испекла и мёду раздобыла – вот и праздничный стол получился! А когда бабушка уснула, Маруся скорёхонько собралась, взяла загодя сготовленный узелок со снедью, что за сундуком в углу был припрятан, постояла у печи, прислушиваясь к бабушкиному дыханию, и тихохонько вышла из избы.
Ночь была звёздная, ясная. И то ладно, что уж спали все кругом. Никто не увидит. Вышла Маруся за деревню. Вот и река впереди. Снег так и искрится под лунным светом – сияет яхонтами да алмазами, любоваться бы только такой красою дивною. Да Марусе не до того. Спешит она, торопится к проруби, что мужики прорубили далече от берега. Вода тут чистая, студёная. Подошла Маруся к самому краю. И вдруг оробела. Ночь кругом. Ни души. А ну как беда случится, и никто не придёт ей на помощь. Покосилась она со страхом на чёрные пики елей в лесной чаще, что за рекою раскинулась. Вспомнились разом все бабушкины былички про заложных покойников, про Лешего, про игошек да ырку, стра-а-ашно… Да пришла уже – делать дело надо, али назад идти? И Маруся развязала свой узелок, сложила у самой воды кусок пирога, краюху хлеба, варёное яичко да сальца немного. Помялась.
- Дедушка Водяной, - начала она несмело, - Ты прости, что потревожила я тебя в такую пору, когда ты отдыхаешь. Да только тяжко мне так, что мочи нет. Горе у меня. Люблю я шибко парня одного. Тимофеем его звать. А он меня не любит. Он на другой женился, а я всё забыть не могу глаза его синие, да голос ласковый. Снится он мне кажну ночь. Хоть в петлю лезь. Помоги ты мне, ежели есть на то воля твоя, дай мне горюч-камень. Бабушка моя Прасковья сказывала, что есть у тебя такой.
Маруся замолчала. Тишина накрыла всё вокруг. Казалось, слышно было, как порхают в воздухе одинокие снежинки, блестя и переливаясь серебряными своими спинками под лунным сиянием. Руки уже озябли. Маруся переминалась с ноги на ногу. Что же дальше делать? Кажись, не слышит ей Водяной Хозяин. Сняла она с пальчика единственное своё сокровище - простое медное колечко с голубеньким, как глаза её, камушком, положила его к прочим подарочкам, да снова начала просить, не выдержала и расплакалась в голос. Завыла. Так завыла, что волки из чащи откликнулись на её горестный рёв. За свою приняли. Всё, что держала в себе эти месяцы, таясь от бабушки, теперь вложила она в свой голос. Ничего. Тут никто не увидит. можно и волю слезам дать. Разве что душа какая неприкаянная, что бродит по свету, ищет тепла в такой мороз. Да и пусть, пусть лучше заберёт её нежить, чем так жить да мучиться! От слёз множились искрящиеся снежинки и Марусе казалось, что ночь засыпает её с головы до ног лунным серебром, кружит в неистовом танце, обдувает щёчки, превращая слёзы в звёздную пыль.
И вдруг булькнуло что-то. Маруся охнула, отскочила от проруби, вытерла слёзы рукавичкой, и лишь успела заметить что-то тёмное, скользкое, покрытое чешуёй, схватившее её дары и скользнувшее в прорубь. Только не рыба то была, а будто рука человеческая. Пальцы до-о-олгие, а промеж пальцев блестит тонкая прозрачная плёночка-перепонка. Маруся и испугаться не успела, как видение пропало. А на белом снегу возле самой воды лежало что-то. Неужто камень? Маруся шагнула ближе, склонилась, схватила скорее заветный камушек – а это был он – и бросилась прочь. Без оглядки бежала она до самого дома. Только после опомнилась, что забыла поблагодарить Водяного Хозяина за подарок. Да поздно. Авось, не осерчает он на неё, непутёвую. Бабушка спала, и Маруся с облегчением выдохнула. Она разделась и забралась на печь, сжимая в ладошке небольшой, но тяжёленький камушек. Был он гладкий и приятный на ощупь. Окатый, бархатный, так и хотелось перекатывать его в ладони. Так и уснула Маруся, держа своё сокровище в руке. И впервые за долгие месяцы сон пришёл ровным и благостным.
(продолжение следует)