Облако в упаковке
Марья стояла у парапета, отделявшего её от спуска к озеру, и смотрела в запределье... Это место стало для неё привычным, и здесь с некоторых пор её чаще всего можно было найти. Она приходила сюда после молитв в часовне, где, опустившись на колени, застывала в отрешении от всего земного.
Он подошёл к ней неслышно и встал сзади. Марья его не заметила. Он кашлянул, она вздрогнула. Вздохнула, заморгала.
– Почему ты прячешься от меня, жено? – мягко пророкотал он, отводя в сторону завиток волос от её алевшего на солнце уха. – Ты постоянно погружена в свои мысли, а мне их не высказываешь. Интригуешь? Хочешь покрепче привязать меня к себе таинственностью? На меня в такие часы нападает тревога. Что тебя гложет? Выскажись мне.
Марья почесала переносицу, явно подыскивая тему для беседы, и, найдя её, обрадованно сказала:
– Святик, а за тобой должок. Я честно ответила на твои вопросы, а ты свою часть саморазоблачений утаил. Ты готов объяснить, почему был мне неверен? По каждой измене хоть по пару слов.
– Ягодка, я уже собрал их в пакет и сжёг на заднем дворе. Надо ли восстанавливать эту фигню из пепла?
– Как хочешь!
Романов сунул руки в карманы брюк, поёжился и нехотя объяснил:
– С Ракель была полная непонятка. Андрей же признался тебе, что насильно, гипнозом втюхал мне это чудище. Тут наложился ещё один аспект: ты слишком грузила меня морализаторством и электризовала космосом, вот меня и потянуло к заматериализованной женщине. Кто ж знал, что этот мешок силикона ещё и мешок пороков? Во мне произошла рассихронизация разума и природного начала. Рассудок звал одуматься, а физиология нашёптывала: попробуй запретного плода. Я будто на время ослеп и оглох. Но, Марья, никогда и никого я не рассматривал в качестве замены тебе. Ты сама вынудила меня подписать развод.
– А совесть совсем не мучила?
– Скребла.
– Почему Андрей всегда уступает меня тебе?
– Потому что помнит, что я столп государства. А он – всего лишь страхующая опора. Если опора повалит столп, то государству будет хана. Неужто я должен объяснять тебе это на пальцах? Или ты специально отводишь разговор пустой темой в другую строну? Отвлекающий маневр? И вот что, Марья. Мне тяжело распространяться о моих оплошностях! Больше хочется потыкать мордашкой тебя в твои.
– Знаешь что, Романов! Не больно-то и хотелось рыться в твоих грехах... Просто любопытно, зачем ты меня то и дело выбрасываешь вон, а потом вырываешь из рук того, кто подобрал и утешил.
Царь потемнел лицом и, скривившись, как от зубной боли, сказал:
– Марья, это долгий философский разговор. Ты лучше вспомни одну важную вещь. Когда мы с тобой в последний раз утрясали отношения, мирная инициатива целиком исходила от меня. Так?
– Так.
– А ты своего мужа по-всякому оскорбляла, унижала, выражала брезгливость и гадливость, да ещё и потребовала результат медицинского освидетельствования. Я всё стерпел! Хотя внутри и кипел. Согласись, что я показал образец смирения!
Марья поникла.
– Да, я вела себя как последнее хамло. А ты был на высоте.
– Итак, ты согласна, что твой муж в этом плане вёл себя достойнее жены.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что я должен что-то делать с твоим зашкаливающим самомнением. Мне предстоит тяжёлый и неблагодарный труд! Ещё и, подозреваю, затратный. Но, кроме меня, тебя некому смирить.
– Тебе надо от меня разрешение на моё истязание?
– Неверно сформулировано! Ты даёшь мне добро на некие укрощающие меры в отношении тебя?
Марья не поверила своим ушам:
– Ты умом тронулся, царюша? Что ты собираешься со мной делать? Девять египетских казней придумал? Сам измазался, а меня будешь отстирывать?
– В последний раз спрашиваю: мы будем ломать твою гордыньку?
– Фиг с тобой, ломай!
Он вынул руки из карманов и обеими ладонями схватил её лицо. Марья с силой оттолкнула его, чего он никак не ожидал. На секунду вырвавшись от мужа, она взмыла в воздух, полетела над озером и пропала за лесом. Романов остался у парапета. Он был обескуражен её беспардонностью, а пуще всего тем, что почему-то не смог взлететь вслед за ней.
Марья вернулась домой в поздние сумерки. Постояла у крыльца, не решаясь войти. Затем на цыпочках взошла по ступенькам. В доме было темно. Она тенью метнулась на кухню, плотно закрыла за собой дверь, помыла руки и сунулась в холодильник. Поела чего-то из кастрюль, не разогревая их, кинула в бумажный пакет пирожков и яблок и уже хотела смотаться, как дверь распахнулась. От испуга Марья выронила пакет, и его содержимое раскатилось по полу.
Этот его безумный взгляд она знала очень хорошо. Муж подскочил к ней, вбуравился в её глаза. Ухватил за волосы одной рукой, намотал их на другую и повёл в спальню.
Там бросил жену на пол и принялся охаживать кулаками и ногами. Хватал за одежду, приподнимал и с силой швырял обратно. Она сперва кричала, потом мычала от боли, затем притихла. И лишь тогда он остановился.
Перенёс её на кровать, раздел, осмотрел. На Марье живого места не было. Он нашёл в шкафу тот самый специально сконструированный, длинный и прочный ремень с двумя замками и, переместив жену в ванную, приковал её там к батарее. Ключик положил в карман и отправился почивать.
Утром он нашёл её спящей. Она сидела на кафельном полу, привалившись к унитазу. Положила голову на его крышку и сладко себе посапывала.
Романов отстегнул её и отнёс на кровать. Долго смотрел на милое, худенькое лицо в слегка пожелтевших за ночь синяках. Он знал, что она проснулась, просто не хотела открывать глаза, чтобы не видеть его.
– Я же тебе много раз говорил, что не выношу, когда ты удираешь, – сквозь зубы процедил он. – И ты обещала мне вот этим своим хорошеньким ротиком больше никогда – что? Не сбе-га-ть! Не сбе-га-ть! И сбежала! Ну как мне тебя ещё учить? Ты русский язык совсем разучилась понимать!
Марья всхлипнула, скривив разбитые губы. Романов погладил её по волосам и продолжил:
– Ты постоянно перечишь мне! Дерзишь, хамишь и грубишь! При этом со всем остальным миром сюсюкаешь. С людьми, с животными и с духами природы ты – милая и добрая. А с мужем – вредная и невыносимая. А ведь тебя прислали сюда служить именно мне! Укреплять мой дух, быть моей поддержкой, палочкой-выручалочкой. А ты умудрилась вытрепать мне все нервы. Уж извини, что пришлось тебя немного поучить.
Марья разлепила солёные от слёз веки:
– Прости меня, Свят. Я виновата. Я всё провалила и полный банкрот. Ну так зачем я тебе такая никчёмная? Отпусти меня с миром, Святослав Владимирович. Мы друг друга только мучаем.
– Опять старую песню затянула. Отпускать тебя с миром я не намерен, хватит ныть на эту тему. Ты всегда будешь у моей ноги! Всю положенную тысячу лет. Ты меня услышала?
– У меня что-то с барабанными перепонками, говори громче.
Он наклонился и крикнул ей в ухо:
– Ты моя и – точка!
Затем он наполнил ванну тёплой водой, взбил пену с цветочно-фруктовым ароматом, перенёс туда Марью, сам разделся и забрался к ней. Вода успокоила её, сняла боль от побоев, расслабила и умиротворила. А его сумасшедшие ласки переключили её мрачные мысли на потоки разноцветных флюидов.
Целый день он периодически приносил ей еду в постель и кормил, как маленькую, накладывая в её тарелку лучшие куски. Снова ласкал и нежил. Шептал слова любви и стишочки, напевал сладкозвучные куплеты. Марья вела себя заторможенно. Команды его выполняла, но механически. И, непрерывно зевая в ладонь, просилась спать.
Утром она была с мужем шёлковой. Смотрела на него почтительно, говорила уважительно. Романов остался доволен её поведением. Решил про себя, что укрощение брыкливой произошло удачно. Её синяки чудесным образом исчезли и у неё ничего не болело.
Она продолжала радовать мужа и в последующие дни. Стала тихой, даже робкой. Была с ним приветливой. Говорила мало и по делу. Отвечала улыбкой, когда ловила его взор, смеялась его шуткам, смотрела на него по-собачьи преданно.
Постепенно он так расслабился, что стал брать её с собой на заседания, летучки, пятиминутки, планёрки, разборы полётов, торжественные мероприятия, премьеры спектаклей, открытие новых хозяйственных объектов государственного значения и выставок достижений народного хозяйства.
И всюду она вела себя смирно и разумно, говорила весьма взвешенно и только тогда, когда ей слово давал муж. Выглядела стильно и дорого, принимала серьёзный вид и улыбалась к месту, при этом всегда оставалась в тени мужа. Эта метаморфоза поражала как самого Романова, так и Огнева, часто присутствовавшего на тех же мероприятиях.
Романов нарадоваться не мог на отформатированную жену. Оставаясь наедине, он спрашивал, что она думает об увиденном и услышанном. Её ответы поражали его. «У тебя по-прежнему государственный ум, детка, ты отлично в теме шаришь!», – хвалил муж жену перед сном.
Он стал засыпать её драгоценностями и подарками. На выходные отправлялся с ней в свои резиденции, разбросанные по всей стране. Переносил на Бирюзовый берег в свой отель и на все прочие берега, залитые солнцем и шипучей пеной морских и океанских волн.
Романов вдруг почувствовал, что окончательно освободился от боли, которую жена много лет в непомерных дозах причиняла ему. Он как-то посвежел, помолодел. Мог подолгу любоваться ею, сидящей где-нибудь в уголке с книжкой в руках. Подзывал, усаживал её к себе на колени, беседовал. И в итоге говорил себе и ей: жизнь удалась. Его вторая половина наконец-то стала правильной женой.
В тот субботний вечер она вышла из часовни и направилась к озеру полюбоваться закатом. Тонкая печаль ранней осени витала в воздухе. У парапета возле спуска к берегу уже стоял муж. Марья нерешительно остановилась поодаль, не желая нарушать течение его уединённых мыслей. Он сказал, не оборачиваясь:
– Подойди.
Она повиновалась. Спросил:
– Ничего, что я явился без предупреждения?
– Мне всегда радостно видеть тебя, любимый.
– Я соскучился.
– Утром же расстались.
– Иди ко мне, воробушек мой.
Марья обняла его сзади за торс, прижалась, обвилась. На её лице нарисовалось блаженство. А он так аж застонал:
– Любишь меня?
– Больше жизни люблю, мой пресветлый муж.
– И никогда не разлюбишь?
– Как можно разлюбить солнце?
– И всегда будешь мне верна?
– Уже получила горький опыт, поэтому – да, да, да! Вечно буду тебе верна.
Романов повернулся к ней, приподнял, посадил на парапет и столкнул с отвесного откоса. Марья полетела вниз головой, но на полпути сгруппировалась, перевернулась и, долетев до земли, оттолкнулась от неё ногами и взмыла в небо.
Она умчалась высоко, куда глаза глядели, и далеко, куда гнал ветер. Тёмно-зелёная юбка её напоминала ветвь дерева, сломанную ураганом и уносимую им невесть куда.
Слёзы уже высохли на её лице, рыдания больше не рвались из груди. Она летела долго, пока не выбилась из сил. Солнце спряталось за горизонт, напоследок облив край неба нежными лиловыми, розовыми и золотистыми красками.
Марья опустилась на землю. Она оказалась на краю какой-то деревни, заканчивавшейся у опушки леса. Пошла вперёд по улице. Возле одного из домов стояла группа молодёжи и оживлённо разговаривала. Увидев Марью, селяне развернулись к ней и уставились квадратными глазами.
– Смотрите, как на царицу похожа! – сказал кто-то удивлённо.
– Да, один к одному, – подтвердил другой голос.
Она замедлила шаг и застенчиво улыбнулась. От группы отделился человек и подошёл к ней. Это был рослый парень лет двадцати пяти, светловолосый, косая сажень в плечах, в косухе и армейских брюках. Он остановился рядом с ней, поздоровался.
– Вы часом не Марья Ивановна Романова? – спросил он её сочным баритоном.
– Так и есть.
– Каким ветром к нам? – продолжил он.
– Случайным. Сбилась с пути.
– А, может, наоборот, попутным? И вы попали по адресу? Я ведь вас искал тогда в лесу, когда вы кого-то с неба поманили! Я месяц в том лесу жил, всё надеялся встретить вас. Мои родственники и друзья смеялись надо мной, говорили: вот же дурак! А вы сами явились! Значит, не дурак. Ну идёмте быстрее к нам! Матушка как раз картошки нажарила! Батя вчера кабана забил, будем свежую колбасу пробовать. Меня зовут Ждан. Фамилия –Топорков. У меня половина посёлка – родичи. Да вы проходите в калитку. Мы люди простые, православные, встретим хлебом-солью.
Он ввёл её на широкий двор.
Правую половину его занимала скирда сена, возле которой стояли две распряжённые лошади и, выщипывая из стога сухую траву, с сочным хрустом её пережёвывали. Слева, у стены дома, красовалась русская печь, откуда потягивало вкусным парком.
На деревянном столе неподалёку от печки исходила ароматами большая сковорода с жареной картошкой на шкварках, в корзинке лежали ломти хлеба, в тарелках – варёные яйца, зелёный лук, помидоры и квашеная капуста.
– Ну где ты ходишь, Жданёк? Ужин стынет! – раздался голос от плиты. Над ней склонилась пожилая женщина, шевелившая кочергой поленья в топке.
– Мам, у нас гостья! Ты глянь только! Сама царица.
Женщина развернулась, вгляделась и ахнула.
– Добрый вечер, государыня. Так вы к нам? Сбились с пути? Ждан, зови отца и всех!
Вскоре большая семья Топорковых сидела за столом. Кроме Ждана, у отца-матери было ещё семеро детей. Глава семейства, могучий мужик за пятьдесят, сказал как отрезал:
– Все расспросы – потом! А сейчас – Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие. Приступим к трапезе.
Ждан взял тарелку Марьи и набрал в неё всего побольше: картошки, колбасы, солений, ломоть хлеба, помидорок, куриную ножку и сам очистил яйцо.
– Лучок забыл! – подсказал отец.
Ждан добавил зелёных перьев. И семейство принялось степенно трапезничать в полнейшей тишине.
Но уже через полчаса здесь стоял невообразимый шум. Полдеревни сбежалось на подворье Топорковых посмотреть на живую царицу.
Зазвенели и зарокотали голоса, старики завели степенные разговоры, раздались взрывы смеха. Полились акапельно старинные протяжные русские песни. Гармонисты развернули меха и вжарили разудалую.
Ждан подал руку Марье, кто-то накинул ей на плечи цветастый полушалок, и она поплыла лебёдушкой, а Ждан пустился вокруг неё выделывать коленца, присядки, прыжки и хлопушки. Танец получился виртуозным, молодёжь тут же завелась и бросилась отплясывать, а те, кто постарше, принялись голосить частушки.
К ночи забор вокруг дома Топорковых был густо облеплен односельчанами. Юные зрители вели активную видеосъёмку, и вот уже первые ролики завирусились в интернете: «Жена царя ужинает в деревне с семьёй Топорковых».
Ещё через час близкие и дальние родственники, лучшие друзья и соседи Ждана присоединились к пиру со своими харчами. Через забор перенесли ещё несколько столов, на них появились пироги, квасы, жареные гуси с яблоками, морсы и прочие яства.
Гордые тем, что их посетила сама государыня, Топорковы осмелели настолько, что попросили гостью исполнить одну из её забойных песен. И она согласилась, тем более, что в телефон были закачены минусовки. Что тут началось!
Она закрутила-завертела народ в тугой вихрь веселья и сама же от него, многократно усиленного, подпиталась. Щёки её стали пунцовыми, глаза разгорелись. Она белозубо и заливисто смеялась, охотно шла танцевать с мужчинами, гладила льнувших к ней деток по головкам. Выслушивала речи и вопросы подходивших к ней селян так внимательно, будто беседовала со своей роднёй, которую давно не видела.
Её невероятная ангельская красота никого не отпугнула. Кому как не царице пристало быть столь пригожей? А её открытость, смешливость и здоровый аппетит сделали Марью Ивановну родной для всех и каждого. Люди звали её к себе в гости, просили советов, открывали свои потаённые тайны, и она успела надавать кучу судьбоносных рекомендаций.
Через час веселья деревню огласил рёв вертолёта. Гелиокоптер завис прямо над домом Топорковых. С него по канатному трапу во двор спрыгнуло несколько атлетически сложенных мужчин с офицерской выправкой.
Они подошли к Марье и что-то ей сказали. Она дисциплинированно встала, поясным поклоном поблагодарила главу семейства за хлеб-соль, тепло попрощалась с родителями и детьми Топорковыми и помахала рукой всей честной компании. Обняла Ждана и поцеловала его в щёку.
Не разбегаясь, взлетела прямо к двери вертолёта и исчезла в его чреве.
Сопровождающие проворно взобрались туда же по верёвочной лестнице, и машина умчалась, унося неожиданную гостью в неизвестность.
Её привезли в царскую резиденцию глубоко за полночь. В коридорах горел приглушённый свет. Офицер ввёл её в холл. Царь сидел в глубоком кресле и с интересом смотрел новые ролики с участием жены, на которых она с аппетитом трескала картошку со шкварками, отплясывала, пела и чмокала в щёку какого-то белобрысого парня.
Марья остановилась у двери. Ей лицо ничего не выражало, кроме желания спать. Он выждал паузу.
– Подойди.
Марья медленно приблизилась. Романов вперился в неё своими стальными, бритвенными глазами. Марья, превозмогая сонливость, ждала.
– По-прежнему любишь меня?
– Да.
– Как мужа или только по-христиански?
– И так, и так.
– Блох из деревни не принесла? Иди в душ.
Марья послушно отправилась в роскошную ванную розового мрамора, где тщательно обмылась и оделась в пушистый банный халат. Она вернулась в холл. Романова там уже не было. Она уселась в кресло, ещё хранившее его тепло, и стала ждать дальнейших приказов.
– Ну где ты там? Топай уже ко мне! – позвал он из спальни. Марья безропотно подчинилась.
– А ведь всё могло бы быть по-другому! – ворчал он, освобождая её от халата. – Жили бы себе и не тужили, как большинство. А так ты вынуждаешь меня дрессировать тебя, тренажёрить, обламывать твоё непомерное своеволие. Ну и чего тебя понесло в глушь? Картошки с салом наши повара тебе бы не приготовили? Теперь вот Радову и его айтишникам надо всю ночь вычищать эти ролики из сети. Загрузила людей работой. Эх, неслух вредный! Не вот сразу ко мне вернуться! Так нет же, полетела не разбирая воздушных течений… Вся в обидках. Сильно обиделась-то?
– Сперва да. Однако когда попала в гущу народную, я эту боль преодолела. А тебе не кажется, Свят, что навязанное тобой требование моего беспрекословного послушания тебя же и развращает? Ты входишь в раж. Разве сегодня ты берега не попутал?
– Поговори мне ещё! Мои действия не обсуждать! Муж знает, что делает. Я устал. Ублажимся – и спать!
– А если бы я разбилась? Ну от неожиданности не успела бы взлететь?
– Я заранее сгустил на этом участке силовое поле. Сформировал гравитационную подушку. Если бы ты коснулась поверхности земли, то подскочила бы, как на батуте.
– А если бы у меня от страха разорвалось сердце?
– Я бы собрал его фрагменты в обратном порядке. Зуши меня этому обучил.
– Значит, теперь вы с Зуши – лепшие друзья?
– Да, представь себе, он одобрил мой план твоего перевоспитания. Ты и его в райских кущах доставала непослушанием. Так что повинуйся мужу, дорогуша, и не прекословь! Я лучше знаю, что, когда, где, как, зачем и почём. Иди уже ко мне, хватит болтать! Пора дела делать.
– А цель? Для чего тебе понадобилось столкнуть меня вниз?
– Чтобы протестировать тебя на смиренность. Но ты экзамен не прошла. Придётся ещё долго трудиться над тобой. Думаешь, мне это в кайф? Поверь, мне это в лом. Но приказ свыше есть приказ! Я должен твоё раздутое, заоблачное эго привести в норму, детка. И вот характерный пример: муж хочет нежности, а жена отвлекает его пустым трёпом! Говорильня закончена.
Она, говорильня, возобновилась только далеко за полдень, когда они хорошо выспались. Марья, сладко потягиваясь, вознамерилась было встать, но наткнулась на жёсткий взгляд мужа. Вчиталась в него. И сразу съёжилась.
– Да-да, дорогая. Было очень сладко. Но наказания это не отменяет. Я должен!
– Свят, что плохого в том, что я побыла с народом? Почему нельзя к простому люду тулиться? У меня обида на тебя там прошла.
– Ща объясню. Народ только тогда слушается правителя, когда не только любит его, но и боится. Поэтому народ надо держать на дистанции и пресекать панибратство. А ты, царская жена, лопала там картошку, выделывалась, да ещё и, небось, в нужник ходила?
– В нужник не ходила.
– Ну хотя бы. В общем, Марья, ты опять проявила своеволие!
Она повернулась к мужу и ободряюще погладила его по голове, провела пальчиком по бровям и носу. Он захмелел и едва не замурлыкал, как тигр от ласки тигрицы.
– Свят, думаешь, я не знаю, что ты страдаешь, доставляя мне страдания? Но прошу тебя, делай всё, что нужно. Я вытерплю.
– Да, ты доставила мне вчера много переживаний и хлопот. Пришлось задействовать спецтехнику и наряд десантуры. Заплатить им из собственного кармана, потому что расплачиваться народными деньгами за семейную неурядицу мне не позволяет совесть. И сотрудников госбезопасности пришлось напрячь для зачистки интернета от видосов с твоими плясками. И парня местного ты сбила с панталыку. У него невеста есть, а после встречи с тобой он с катушек слетел. Ты вселила в него пустые, напрасные мечты…
– Накажи меня побольнее, Свят. Иначе я сама себя порешу.
– Неужели до тебя, наконец, дошло, что ты должна сидеть тихо, в замазке, а не куролесить? Я правильно уловил: у тебя пелена спала с глаз? Можешь подтвердить мою догадку?
– Да, ты всё уловил правильно, Свят. Я окончательно прозрела. Меня в своё время подняли в райские кущи, потому что я умерла мученически и невинной. Увы, я оказалась не готовой обитать в светлых мирах. И за двадцать пять земных лет успела там начудить и насумасбородничать. Лезла куда не надо и тем самым отрывала Зуши от важных дел. Ему приходилось вытаскивать глупую, ветреную дерзоту из разных неприятностей. Поэтому он решил, что лучше попытаться исправить меня тут, на земле. Если этого не произойдёт, он не сможет поднять меня в верхние планы. И тогда меня засунут в чистилище. А оттуда подъём наверх будет трудным. Здесь, на земле, избавиться от самости, гордыни, эгоизма гораздо легче. И выгоднее.
Романов слушал и таял.
– Святик, тебе больно причинять мне боль, понимаю! Но кому ещё можно было поручить это дело? Андрей слишком мягок и такое не потянул бы. Даже если бы согласился, то потом отказался бы. А силы зла привлекать для решения столь интимного, семейного вопроса было бы ошибкой, потому что те делали бы это слишком жестоко, топорно, художественно и садистски. Так что на роль исполнителя выбрали тебя, мой любимый муж! И я рада, что ты согласился. Твоё большое любящее сердце плачет, но ты меня струнишь. Я должна стать управляемой! Кроткой и уступчивой, благонравной. Тише воды, ниже травы. Покладистой, бессловесной, – в общем, образцовой женой. Святик, пока всё говорю правильно?
– Ну да, умница.
– Так что на, лупи меня, – и Марья легла на живот, чтобы муж мог её огреть или посечь. Но он тут же начал оглаживать её округлости и задышал учащённо, как после стометровки.
– Нет уж, дорогая, решение о порках я буду принимать самолично. Иначе возмездие сведётся к шутовству. Но спешу тебя обрадовать! Есть приятный нюанс. Ты сама, своими мозгами дотёпала до сути дела, а это уже шаг к исправлению. Скажи, ты раскаиваешься в своём хаотичном, бестолковом поведении, вызванном излишними эмоциями и короной на твоей голове?
– Конечно, Свят! Ещё как раскаиваюсь!
– Вот, деточка. Сама констатация тобой факта, что ты была неправа, уже снимает часть вины. А раскаяние так вообще её практически аннулирует.
– Милый Романов, неужели наказание отменяется?
– Ну не совсем. Недельку взаперти тебе всё-таки придётся посидеть. Будешь ждать мужа и всячески его ублажать. Сегодня ночью, кстати, ты вела себя безупречно. Да, главное, что на всякое своё намерение ты обязана спрашивать разрешения у мужа! Ну а там посмотрим, как пойдёт.
Марья тут же робко спросила:
– Святик, мне можно кой-куда сходить?
– Куда?
– Туда.
– Без фанатизма, Марья! Иди. И возвращайся. Тебя ожидает кое-что, заменяющее порку.
Марья пошла в ванную, включила воду на весь напор и стала хохотать. Насмеялась до колик в животе. Вернулась к Романову. Он тоже успел насмеяться – носогубные морщинки ещё не упели разгладиться. Марья, глянув на него, не сдержалась и прыснула. Посерьёзнела. А потом уже больше не могла сдерживаться и заразительно расхохоталась, словно груду хрустальных шариков рассыпала. Он последовал её примеру. Они долго реготали, держась за животы, и чуть не лопнули.
– Ну хватит, мать, я уже не могу, – закричал Романов.
– Сам хватит, я тоже не могу!
Когда оба успокоились, он сказал:
– Это – нервное!
– Это естественный отхлёст от твоего завинчивания гаек.
– Ну иди уже ко мне, женулька. Ладно, больше не буду завинчивать. Но ты тогда не срывай резьбу, милая, держи марку. Чтобы второй воспитательной серии не последовало.
Она положила голову ему на живот, и он начал заплетать ей косички. Она промурлыкала:
– Тебе было в кайф меня муштровать, царюша?
– Неа! Мне было тебя жалко. Я ж понимал, что ты внутренне хихикаешь надо мной. И сознаю, что невозможно ветер или облако втиснуть в рамки. Так что, расслабься. Но и ты меня жалей и соблюдай хоть немного этикет.
– Я и так изо всех сил стараюсь.
– Вижу… Эх, Романова! Счастье ты моё луковое, горе ты моё медовое...
Продолжение Глава 119.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская