Дверь хлопнула так, что стекла в серванте задрожали. Я стоял посреди кухни, сжимая в руках телефон, а экран все еще светился от сообщения, которое перевернуло мне жизнь.
"Саша, я беременна. Это не твое".
И подпись — Лена. Моя Лена. Жена, с которой мы десять лет делили эту старую двушку, борщ по воскресеньям и мечты о ребенке, которого все не получалось завести. А теперь — вот оно. Только не от меня. От него. От Витьки.
— Ты что, оглохла?! — заорал я, когда она вошла, бросив сумку на пол. Ее светлые волосы растрепались, щеки пылали, будто после пробежки, а глаза — эти чертовы зеленые глаза, которые я когда-то целовал по утрам, — смотрели куда-то мимо меня. — Объясни мне, Ленка, что это за ерунда?!
Она замерла у порога, пальцы нервно теребили ремешок сумки. Тишина повисла, как перед грозой, — тяжелая, душная. А потом она выдохнула, тихо, почти шепотом:
— Я хотела сказать… давно. Просто не знала как.
— Не знала как?! — я швырнул телефон на стол, он звякнул, отскочив к краю. — А иметь отношения с Витькой ты знала как, да? С моим лучшим другом, Лен! С тем, кто у нас на свадьбе тосты толкал, про "вечную любовь" заливал!
Она вздрогнула. Подняла подбородок, и в ее взгляде мелькнула какая-то смесь вины и упрямства.
— Это не планировалось, Саша. Мы с ним… это случайно вышло. Один раз. После той вашей пьянки на даче, помнишь? Ты уснул, а мы с ним… — она запнулась, голос дрогнул. — Я не хотела.
— Случайно?! — я шагнул к ней, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Ты мне тут про "случайно" заливаешь, а у тебя уже пузо растет от него! Сколько ты молчала, Лен? Месяц? Два? Или пока он тебе не сказал, что бросит свою Наташку ради тебя?
Ее лицо перекосилось, будто я ударил. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони — я знал эту привычку, она всегда так делала, когда злилась или боялась. А может, и то, и другое сразу.
— Не смей! — выкрикнула она. — Не смей делать из меня шлюху! Я не просила этого, ясно тебе? Я сама в шоке была, когда узнала! А ты… ты вечно где-то пропадал, на своей работе, с этими своими чертежами! Когда ты в последний раз меня обнял, а? Когда мы вообще разговаривали, как люди, а не как соседи?!
Я замер. Ее слова — острые, как осколки стекла, — врезались прямо в грудь. Да, я вкалывал на стройке, брал сверхурочные, чтобы выплатить ипотеку за эту квартиру, чтобы у нас было будущее.
А она… она тем временем с Витькой на даче "случайно" развлекалась. Я сжал зубы так, что челюсть заныла.
— То есть это я виноват, да? — голос мой стал низким, хриплым. — Я горбатился, чтобы у нас все было, а ты мне рога наставила, потому что я мало цветочков приносил? Ты серьезно, Лена?
Она отвернулась, прижав ладонь ко рту. Плечи ее задрожали — то ли от слез, то ли от злости. А я смотрел на нее и не узнавал. Где та Ленка, что смеялась над моими дурацкими шутками? Что варила мне суп, когда я валился с ног после смены?
Эта женщина передо мной — с растрепанными волосами, с бледным лицом и чужим ребенком внутри — была чужой. Абсолютно чужой.
***
Познакомились мы в универе — я, парень с факультета архитектуры, и она, яркая, c улыбкой, от которой у меня коленки дрожали. Она любила кофе с корицей, ненавидела дождь и всегда носила в сумке блокнот, куда записывала свои мысли. Я звал ее "поэтессой".
Десять лет назад мы поженились — скромно, в маленьком загсе, а потом гуляли с друзьями до утра. Витька был там, конечно. Мой друг с детства. Он тогда Ленку за талию обнял, подмигнул мне: "Береги ее, Сань, такая девчонка — сокровище!" Я и берег. Как умел.
Но последние пару лет все пошло наперекосяк.
Работа меня выматывала, Ленка злилась, что я вечно уставший. Мы хотели ребенка, но врачи только руками разводили: "Пробуйте еще". Она плакала по ночам, а я не знал, как ее утешить. Может, и правда отдалился.
А Витька… он всегда был рядом. Приходил к нам с пивом, травил байки, заставлял Ленку смеяться. Я и не думал, что между ними что-то может быть. Он же женат, у него дочка растет. Да и Ленка — она же моя. Была моя.
— Что ты теперь делать собираешься? — спросил я, когда тишина стала невыносимой. Голос мой звучал глухо, будто из-под земли. — К нему пойдешь? Или что?
Она медленно повернулась ко мне. Глаза ее блестели от слез, но в них было что-то еще — решимость, что ли.
— Я не знаю, Саша. Витя… он сказал, что разберется. Но я не хочу к нему. Я вообще не знаю, чего хочу. Я просто… — она замолчала, опустив голову. — Прости меня.
— Прости? — я усмехнулся, и смех этот был горьким, как полынь. — Ты мне жизнь разнесла в щепки, а я тебя простить должен? Да пошел ты, Лен, со своими "прости"!
Я схватил куртку и вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что штукатурка, наверное, посыпалась. На улице было холодно, ветер бил в лицо, но я шел вперед, не разбирая дороги. В голове крутились картинки — Ленка с Витькой, их смех на той даче, ее рука в его руке. И этот ребенок. Чужой ребенок. А я… я остался ни с чем. Десять лет — коту под хвост.
Но где-то глубоко внутри, под всей этой злостью и болью, шевельнулась мысль: а что, если я тоже виноват? Что, если я правда упустил ее, пока строил наше "светлое будущее"? Я остановился посреди пустой улицы, засунул руки в карманы и долго смотрел в темное небо. Ответов там не было. Только холод и тишина.
Я брел по улице, не чувствуя ни холода, ни сырости, что пробиралась под куртку. Фонари отбрасывали длинные тени, и каждая из них казалась мне силуэтом Ленки — то ли с растрепанными волосами, то ли с этим ее виноватым взглядом.
Ноги сами принесли меня к подъезду Витьки. Его окна на третьем этаже светились теплым желтым светом, и я представил, как он сидит там, с Наташкой своей, с дочкой, играет в счастливую семью, будто ничего не случилось. Будто не влез в мою жизнь и не разворотил все, что я строил.
Я достал телефон, пальцы дрожали — то ли от злости, то ли от мороза. Набрал его номер. Гудки шли долго, каждый как удар по нервам. Наконец щелчок, и его голос — такой знакомый, чуть хрипловатый, с этой его вечной ухмылкой:
— Сань, ты чего в такую ночь звонишь? Спать не тянет?
— Выходи, — сказал я, и голос мой был чужим, холодным, как сталь. — Поговорить надо.
Пауза. Я слышал, как он кашлянул, как зашуршал чем-то — наверное, встал с дивана.
— Чего случилось-то? — спросил он, но в тоне уже не было той легкости. Он знал. Чувствовал.
— Выходи, Вить. Или я сам поднимусь. И тогда Наташке твоей тоже привет передам.
Он выругался в трубку, тихо, но я услышал. Через пару минут дверь подъезда хлопнула, и он появился — в старой кожанке, с растрепанными темными волосами, которые вечно падали ему на лоб. Лицо напряженное, глаза бегают. Раньше я бы сказал, что он просто устал после работы. Теперь я видел в нем только предателя.
— Ну? — он остановился в паре шагов от меня, засунул руки в карманы. — Чего тебе?
— Ты с Ленкой был, — сказал я прямо, глядя ему в глаза. Не вопрос, утверждение. Пусть попробует соврать.
Он отвел взгляд, сжал челюсть. Молчание тянулось, как резина, а потом он выдохнул:
— Да. Было. Один раз, Сань. Я напился, она тоже… мы оба не в себе были. Не хотел я этого.
— Не хотел? — я шагнул ближе, и он невольно отступил. — А ребенок? Это ты тоже "не хотел", да? Она мне все рассказала, Вить. Про дачу, про вас. Ты хоть понимаешь, что ты мне сделал?!
Его лицо побледнело, но он быстро взял себя в руки. Поднял глаза, и в них мелькнула злость.
— А ты думаешь, я рад? Думаешь, я мечтал Ленку твою увести? Это ошибка была, Сань! Ошибка! Я Наташку люблю, у меня семья…
— Ошибка?! — я схватил его за воротник и толкнул к стене. Он ударился спиной о кирпич, но не сопротивлялся. — Ты мне десять лет другом был, Витька! Десять лет! А теперь у моей жены твой ребенок растет! Ты мне в глаза смотрел, смеялся со мной, а сам за моей спиной…
Я замолчал, потому что голос сорвался. Руки тряслись, хотелось вмазать ему так, чтобы зубы посыпались, но я сдержался. Не из жалости — из гордости. Не опущусь до него.
— Прости, — выдавил он наконец, опустив голову. — Я не знаю, как это исправить. Ленка сама ко мне пришла потом, сказала, что беременна. Я ей говорил, чтобы с тобой поговорила, чтобы…
— Заткнись, — оборвал я. — Не смей называть её имя. Ты мне больше не друг, Вить. И не брат. Ты мне никто.
Я отпустил его, и он осел у стены, будто из него воздух выпустили. А я развернулся и пошел прочь. В груди жгло, как от кислоты, но я не оглянулся. Пусть сидит там, в своем дерьме. Пусть думает, как Наташке своей объяснять.
Дома было тихо. Ленка сидела на кухне, в темноте, только свет от уличного фонаря падал ей на лицо через занавеску. Она не плакала — просто смотрела в пустоту, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Я остановился в дверях, не зная, что сказать. Злость еще кипела, но под ней уже проступала усталость — тяжелая, как бетонная плита.
— Ты где был? — спросила она тихо, не глядя на меня.
— У Витьки, — ответил я. — Разговор был.
Она вздрогнула, подняла глаза. В них было столько страха, что я почти пожалел ее. Почти.
— И что теперь? — голос ее дрожал, но она старалась держаться. — Ты меня выгонишь? Или что?
Я долго молчал. Смотрел на нее — на эти знакомые черты, на родинку над бровью, на тонкие пальцы, которые я когда-то целовал. И понимал, что люблю ее до сих пор. Несмотря на все. Но простить? Это было выше моих сил.
— Я не знаю, Лен, — сказал я наконец. — Не знаю, что с нами будет. Но так, как раньше, уже не получится. Ты это понимаешь?
Она кивнула, медленно, будто каждое движение ей давалось с трудом. А потом встала, подошла ко мне и вдруг обняла — крепко, отчаянно, как в те времена, когда мы были счастливы.
Я замер, чувствуя тепло ее тела, запах ее волос — тот самый, с корицей и чем-то еще, домашним. И впервые за вечер у меня защипало в глазах.
— Я не хочу тебя терять, Саша, — прошептала она мне в плечо. — Но я не знаю, как все исправить.
Я не ответил. Просто стоял и думал, что жизнь наша теперь — как разбитая чашка. Склеить можно, но трещины останутся навсегда. И что делать с этими трещинами, я пока не понимал. Может, время покажет. А может, и нет.
Прошла неделя.
Она тянулась, как вечность, — полные молчания и недосказанных слов и взглядов. Я спал на диване в гостиной, она — в спальне, и каждую ночь я слышал, как она тихо всхлипывает в подушку. А утром мы делали вид, что ничего не происходит: я варил кофе, она ставила тарелки на стол, и тишина между нами звенела, как натянутая струна.
Но в тот вечер что-то сломалось.
Я пришел с работы, мокрый от дождя, с гудящей головой и пустотой внутри. Ленка сидела на кухне, в старом свитере, который я ей подарил сто лет назад, и смотрела в окно. На столе стояла миска с оливье — тем самым, с мелко нарезанным огурцом, как я люблю. Она не готовила его с прошлого Нового года. Я замер в дверях, глядя на нее, на этот дурацкий свитер с растянутыми рукавами, на ее бледные щеки, и вдруг понял, что не могу больше так.
— Лен, — позвал я тихо, и голос мой дрогнул, как у пацана. Она обернулась, глаза ее были красные, но сухие. — Давай поговорим.
Она кивнула, сжала губы, будто боялась, что я сейчас снова начну орать. А я сел напротив, положил руки на стол и долго смотрел на свои ладони — мозолистые, потрескавшиеся, такие же уставшие, как я сам.
— Я все думаю, — начал я, и слова выходили тяжело, как камни из-под земли. — Думаю про нас. Про то, как мы до этого дошли. И про Витьку, и про… — я запнулся, но заставил себя договорить, — про ребенка.
Она напряглась, пальцы ее сжались в кулаки. Но я поднял руку, останавливая ее.
— Погоди. Дай сказать. Я злился, Лен. До чертиков злился. Хотел вас обоих разорвать, выгнать, забыть. Но потом… потом я понял, что без тебя мне хуже, чем с этой всей болью. Ты мне не чужая. Десять лет — это не просто так. И я… я не хочу тебя терять.
Ее глаза расширились, в них мелькнула надежда — слабая, как первый луч солнца после долгой ночи. Она открыла рот, но я снова перебил:
— Я не говорю, что все забуду. Не забуду, Лен. И не знаю, как с этим жить буду. Но я готов попробовать. Ради нас. Ради того, что у нас было. И… — я сглотнул ком в горле, — ради этого ребенка. Он не виноват. И ты… ты все еще моя жена.
Тишина. Такая, что слышно было, как капает кран в ванной. А потом она вдруг всхлипнула — громко и бросилась ко мне через стол. Обняла так крепко и уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал, как её слезы текут по моей коже.
— Саша… прости меня, — шептала она.
Я обнял ее и прижал к себе, чувствуя, как она дрожит. В груди было тесно — от боли, от любви, от всего сразу. Я гладил ее по волосам, вдыхал этот знакомый запах корицы, и думал, что, может, мы и правда сможем. Не сразу, не легко, но сможем.
— Я тоже тебя люблю, Лен, — сказал я наконец, и голос мой был хриплым, но твердым. — Поэтому и прощаю. Но больше так не делай, слышишь? Никогда.
Она кивнула, уткнувшись мне в плечо, и мы сидели так долго — в темноте, среди запаха оливье и дождя за окном. А потом она подняла голову, посмотрела на меня своими зелеными глазами, и впервые за эти дни в них не было вины — только тепло. И я понял, что сделал правильный выбор.
Прошло время.
Не скажу, что все стало как раньше — трещины никуда не делись, и иногда я ловил себя на том, что смотрю на нее и думаю о Витьке. Но я гнал эти мысли прочь.
Ленка изменилась — стала мягче, внимательнее, будто боялась снова меня потерять. А я учился доверять заново, шаг за шагом.
Когда родился мальчик, я смотрел на него — на эти крохотные ручки, на темные волосенки, такие же, как у Витьки, — и ждал, что злость вернется. Но ее не было. Была только нежность. И гордость. Потому что я решил, что он мой. Не по крови, а по сердцу.
Мы назвали его Мишкой. И каждый раз, когда Ленка укладывала его спать, а я сидел рядом и слушал, как она напевает колыбельную, я думал, что жизнь, может, и бьет нас порой под дых, но мы сильнее. Мы справились. Вместе.