Боже, как жить хорошо!
Андрей и Марья, вернувшись в Москву, отходили от отпуска ещё две недели. Огнев упросил свой секретариат, канцелярию и бухгалтерию выделить ему дополнительные полмесяца за счёт многолетних переработок, и там любимому боссу не отказали.
В первый день они отсыпались и отъедались, в последующие гуляли, взявшись за руки, по Первопрестольной – без всякой охраны и подстраховки, одетые просто и молодёжно, в тех самых бейсболках с длинными козырьками из Марьиного прозрения.
Москвичи узнавали их, подходили с приветствиями и просьбами сфотографироваться, желали им всего-всего и самого-самого.
Натуральный блондин, высоченный красавец премьер вне своего элегантного костюма и галстука, в джогерах, армейской рубашке и сандалиях почувствовал себя вновь старостой студенческой группы. А фигуристая, с осиной талией, златокудрая Марья в скромной юбке, в лёгкой блузке и шлёпках выглядела первокурсницей.
Но при всей опрощенности их образов эта пара выделялась на фоне толпы неуловимым налётом избранности, вершинности, который приобретают люди, занимающие высокое положение в обществе. Он, этот налёт, навсегда въедается в кожу и ничем его оттуда не вытравить.
Они проехались по нескольким веткам метро, покатались в атобусах и электричках. Люди, оказавшиеся рядом, смело задавали вопросы на социальные и политические темы. Огнев с самым серьёзным видом обстоятельно им отвечал. Ребятишки таращились на них во все глаза, Андрей и Марья в ответ ласково им улыбались. Оба они до краёв напиталась народным обожанием.
Молодожёны предчувствовали грозу и, тулясь к простому люду, словно бы хотели отсрочить мрачную перспективу, нависшую над ними. У каждого из них было ощущение, что за громадное счастье, свалившееся на них так неожиданно и так подарочно, придётся дорого заплатить.
От наплывавшего беспокойства у Марьи то и дело начинало поташнивать под коленками. Потряхивало и Андрея, обычно олицетворявшего собой уверенность и умиротворение.
По счастью, вылазка в люди дала им такую мощную подпитку, что страхи ушли, будто их и не было. Остаток медового отпуска они провели в лесной глуши, на скалистом берегу Иртыша, на хуторе деда и бабки Огнева, о котором не знала ни одна московская душа!
У старичков было несколько коз и корова, десяток кур, свой огородик, а главное, пасека. Стараниями внука в доме был произведён хороший ремонт и проведены коммуникации. Избушка, покрытая камуфляжной черепицей, была незаметной для спутников и вертолётов.
Бабушка и дед любили своего внука, но не чаяли когда-либо увидеть его снова наяву, а тем более, с женой. Поэтому, когда Андрей свалился им как снег на голову вместе с красавицей из сказки, радости их не было предела. Андрей показал им свидетельства о браке и венчании, и старообрядческие души деда Харитона и бабы Макрины успокоились: всё по Богу.
Шустрая, круглолицая, в ямочках на щеках бабушка Макринушка подарила невестке бисерную кичку, сборчатую юбку и кацавейку, отороченную соболем. Сказала, что давно приготовила подарки будущей жене Андрея, чтобы она надевала их иногда и напоминала внуку о его истоках. А дед немедленно позвал внука перекрывать курятник.
В те несколько дней Марья научилась пасти скотину, доить коз и корову, месить тесто и печь хлеб, варить закиданики – начинённые свининой картофельные клёцки, жарить капустные оладьи, готовить сладкие крахомолки, напоминающие мороженое, и печь жёлтые от обилия яиц нашатурки на сале. Вместе с Андреем они обошли все окрестные пригорки и долинки и каждый раз возвращались с ведёрком невероятно крупной земляники, которую сами же за милую душу уплетали с парным молоком.
В первый день в начале обеда Андрей, забыв перекреститься, потянулся за пирожком и тут же получил от деда деревянной ложкой по лбу. Внук смущённо потёр место удара и улыбнулся Марье.
А та покатилась со смеху! Хохотала до икоты. А баба Макрина забранила деда: «Ты что, старый пень, совсем сдурел? Андрей работает в Москве большим начальником, а ты с ним, как с мальчонкой!»
Марье было тепло и мило у этих лесных старичков. Она всей своей в лохмотья изодранной душой приникала к матушке земле и первозданной природе. Ей было так хорошо и так защищённо рядом с Андреем!
На ночь баба Макрина стелила молодым на сеновале широкое, как Млечный путь, лоскутное покрывало и льняную простыню, кидала подушки и безбрежное одеяло на козьем пуху.
Родной для Марьи аромат скошенных медоносных трав щекотал ноздри и успокаивал её. Они спали на свежем воздухе крепко и долго. Периодически он будил жену нежным поцелуем, неистово ласкал, они утолялись друг другом и вновь проваливались в здоровый молодецкий сон, какой бывает только в счастливом детстве.
Они возвратились в московскую резиденцию Огнева пропахшие мёдом, сеном и жизнелюбием. В ближайший понедельник премьер-министр отбыл на работу, когда жена досматривала десятый сон.
Срочных дел и гоп-стопов у Огнева накопился воз и сто тележек. Он отложил обед, вместо него велел принести в кабинет несколько бутербродов и чайник, потому что решал неотложный вопрос с дальневосточным губернатором.
В это время дверь приоткрылась, и он увидел в проёме Романова. Государь был одет в монарший китель с царскими галунами.
– Зайди! – коротко бросил властелин мира.
– Десять минут терпит? – спросил Огнев.
– Да!
У Андрея нехорошо бабахнуло в сердце и на душе стало погано! Он заторопился подвести итог беседе:
– Василий Игнатич, проблема – решаемая, обещаю вам положительную расшивку через пару дней. Сейчас распоряжусь помощникам набросать план выхода из кризиса, ещё раз вникну, и вы получите пошаговый алгоритм.
Губернатор рассыпался в благодарностях и исчез с монитора.
Огнев посидел несколько минут без движения. Ноги буквально приросли к полу. Он знал уже примерно, что сейчас произойдёт. Встал, прошёлся по кабинету вдоль стола, покрытого мозаичной инкрустацией, изображавшей тайгу. Сел, задумался. Затем решительно направился в царский кабинет.
Романов нетерпеливо ждал его. Они обменялись рукопожатиями. Андрей вгляделся в царя: тот был спокоен и радушен. Спросил:
– Хорошо отдохнул?
– Нет слов!
– Загорел до черноты!
– Ка-то так.
– Ага. Присядь, – государь показал жестом на длинный кожаный диван, стоявший у противоположной стены. Андрей повиновался: сел, положил ногу на ногу, расстегнул пиджак, откинулся на спинку.
И тут Романова прорвало. Он даже не заорал, а заревел, как подстреленный бык:
– Андрей, сколько можно? Ты опять меня лоханул! И увёл мою бабу!
Огнев сделал брови домиком, изобразив непонимание. А царь продолжил возмущаться:
– Я всегда знал, что ты великий комбинатор, но на этот раз ты превзошёл самого себя. Подсунул мне силиконовую фальшивку, а сам на моём первосортном бабце женился и смотался на океаны. Думал, я тебя там не достану? Я слышал все ваши охи-ахи и все ваши откровения. Вы расслабились и много чего наболтали! Представь, я нашёл Ларису Васильевну. Жива-здорова! Привет тебе передаёт. Я задобрил старушку подарками, и теперь знаю все подробности ваших с Марьей секретных отношений в университете. И я в диком бешенстве. Но ты, как всегда, отделаешься лёгким испугом. Тебя я казню своим великодушием.
– Свят Владимирович, да в чём дело-то? Марья уже не твоя! К чему весь этот сыр-бор?
– А тут ты ошибаешься. Ещё как моя! Я отменил ваш дурацкий брак и мой развод. Без всяких на то оснований, исключительно по моему царскому хотению!
– Это уже вопиющий произвол!
– Произвол чинишь ты! Раз за разом утаскиваешь её из-под меня! Целый сценарий разработал! Ну да, ты ведь – золотая голова! Всё устроил лучше некуда, не подкопаешься. И мне пришлось бы совсем фигово, если бы вы там не начали щебетать про подсобку. И тем самым подкинули мне козырный туз. И теперь я буду вынужден жёстко расследовать распутное поведение Марьи.
– У нас, кроме невинных объятий, ничего в подсобке не было. И ты больше не будешь её прессовать. Я этого не допущу.
– А ты тут каким боком? Моя жена, что захочу, то с ней и сделаю! На мне лежит ответственность за её духовно-нравственное воспитание, а не на тебе.
– Если хоть волосинка упадёт с её головы, я в ту же минуту складываю с себя полномочия, и мы вместе с ней исчезаем навсегда!
– Я не потерплю угроз!
– Я всё сказал, твоё невеличество!
Романов, тяжело дыша, снял пиджак, повесил его на спинку тронного кресла и кинул своё тело на соседний диван. Глаза его от злости как-то враз выцвели и стали белёсыми.
Огнев тоже дышал, как паровоз. Ему вдруг стало не хватать воздуха. Шатаясь, как пьяный, он подошёл к окну и широко его распахнул. Ослабил галстук, стал делать дыхательную гимнастику. Романов вскочил, приблизился к премьеру и примирительно хлопнул его по плечу.
– Ладно, проехали! Ты себе представить не можешь, Андрюха, что я пережил за эти полтора месяца вашего счастья. У меня всё внутри изрезано бритвой, я истекаю кровью. Мне очень плохо! Никогда в жизни мне не было так погано. При этом я и тебе сочувствую. Ну правда, сочувствую. Потому что я вынужден у тебя, ни в чём не повинного, забрать свою блудливую бабёнку. И это не дискутируется. Ты больше никогда, слышь, ни-ког-да не будешь чинить мне препятствия, а я навсегда забуду, как ты подпольно утюжил мою жену и при этом строил из себя светоча нравственности. По рукам?
– Во-первых, прекрати называть её блудливой. Из нас троих это определение подходит ей меньше всего. Во-вторых, я её тогда не утюжил! А объятье не есть измена. В-третьих, я хочу видеться с ней.
– Это вряд ли. Мне нужно приложить много усилий, чтобы вытравить из её памяти ваши дофаминовые полтора месяца. Судя по прослушке, вы там захлёбывались от удовольствия. А я жил, как сбитый лётчик, весь переломанный и размозжённый. Ты можешь прямо сейчас поехать домой, чтобы проститься с ней. Я даю тебе время до шести вечера. Потом вернёшься на работу и доделаешь авральные дела.
Огнев, не раздумывая ни секунды, рванул домой. Марью он нашёл в спальне. Она лежала под одеялом, укрывшись с головой. Он присел на кровать, осторожно отвернул край одеяла. Она приподнялась на локте и с надеждой посмотрела на Андрея глазами, налитыми слезами. Он вынул из нагрудного кармашка платок и дал ей вытереть мокрое лицо. Переместил её, мягкую, тёплую,к себе на колени, обнял. Она всё уже поняла.
– Чем на этот раз он тебя победил?
– Дело в часах. Он подарил их мне когда-то, а там одна шестерёнка – микрочип с прослушкой. И вот теперь он знает о подсобке. И даже посетил Ларису Васильевну и иезуитски выпытал у неё что-то, о чём она понятия не имела. То ли задобрил старушку, то ли застращал, и она с перепугу или сдуру домыслила, чего не было. И теперь уже до конца жизни не отмоешься.
– Так это же дело прошлое. Я ему теперь чужая.
– Он снова всё аннулировал.
Марья громко вскрикнула. У неё затряслись руки и ноги.
– Нет, нет, нет, нет, нет! Только не это! Он мне противен. Фу, фу!
Андрей поник пшеничной своей головой.
– Стой, Андрюшик, это же нелогично! У него, помнится, пропало ко мне чувство!
– Возможно, ты ему нужна как объект для мучительства.
– А как же его большая любовь к Монро? Он ей целый дворец отвалил!
– У неё лопнули и вытекли все её силиконы, и Романова стошнило. Царюша отправил бедняжку на какую-то ферму, а перед этим стёр память о себе.
– Так вот откуда в нём эта гиперактивность! И всё равно не понимаю. Подумаешь, импланты выскочили! Можно новые загнать обратно. Он ведь изначально знал о них, и это его не смущало. Главное, что он девушку полюбил! И вот ему представился случай не оставить любимую в беде. Неужто скоропостижно разлюбил?
– Похоже, это была не любовь. Просто увлёкся.
– Очень-очень жаль, что продолжения не будет. Они так друг другу подошли! Скорее всего, он тупо позавидовал нам с тобой!
– Он сказал, что внутри у него всё кровит.
– Врёт как дышит. Ну да, выбивать жалость своими кровавыми переживаниями – это его коронка.
– Так и есть.
– И что же нам делать?
Андрей помолчал. Погладил её лицо. Безжизненным голосом ответил:
– Смирись, гордый человек… Призыв твоего любимого Достоевского.
– Царюша нас разлучает?
– Да. В шесть вечера тебя заберут. Скоро четыре.
– Андрей, спаси меня. Я не хочу к этому человеку. К правителю с глазами отравителя. Всё в нём вызывает у меня отвращение.
– Иди ко мне. Побунтуй у меня на груди. На контрасте тебе будет с ним сперва не очень. Но Романов – наш с тобой общий подопечный. Ему совсем плохо. Это цена нашего с тобой полуторамесячного счастья.
...Звонок в дверь раздался минута в минуту. Андрей пошёл открывать. У входа стояли два здоровенных офицера. Марья от страха потеряла способность к перемещению. В отчаянии она сунулась в шкаф в дальней комнате.
Офицеры подошли и щелчком отбросили дверь. Царица села на дно шкафа и заплакала горючими слезами. Один из конвоиров достал из кармана пиджака длинный, особо прочной выделки ремешок. Поздоровался с первой леди. Извинился, присел на корточки и, обернув один конец ремня вокруг её талии, защёлкнул вмонтированный в него замочек. Другим концом захлестнул себя и точно так же застегнул.
Марья стала кричать и вырываться, бить офицера руками и ногами, он перекинул её себе через плечо и понёс к машине. Другой службист забрал её чемодан и, козырнув Огневу, ретировался.
Марья молчала в авто всю дорогу, временами поскуливая, как щенок.
Они приехали в «Сосны» на закате. Ворота открылись, машина медленно подкатила к крыльцу. Офицер галантно подал руку Марье. Помог ей подняться по лестнице. Там отстегнул от себя ремень и протянул освободившийся конец Романову, встречавшему делегацию на пороге. Царь намотал ремешок на руку и бросил сопровождению:
– Вы свободны. Благодарю за службу!
Подождал, когда они уйдут. Вкрадчивым, обольстительным тоном обратился к Марье:
– Ну вот ты и дома. Проходи, я заждался.
Она вошла. Романов почему-то был в своём парадном царском мундире. Марья же оделась в траурное платье. Чёрный цветок был воткнут в её волосы. Романов усмехнулся. Вынул цветок из её кудрей, бросил на пол и растоптал его.
Они стояли друг против друга, пристально вглядывались. Впервые в жизни глаза Марьи не мерцали. Они потухли. На её пасмурном лице застыла гримаса сильнейшего отвращения. Читалась готовность испариться при первой же возможности. Он ещё туже намотал ремень на свою кисть. Сказал как отрезал:
– Сбегать не советую. Не зли меня.
– Что тебе надо?
– Как грубо! Здороваться тебя не учили?
– Не собираюсь желать тебе здоровья.
– Даже так? Всё настолько запущенно? Что я тебе сделал плохого?
– Всего лишь предал меня. Так воспылал к любовнице, что подарил ей целый дворец в исторической части Москвы. Ну так и живи с ней. А мы друг другу – чужие.
– Я уже с ней разобрался. Очередь разобраться с тобой.
– А не пора ли разобраться с самим собой?
– Со мной всё в порядке. Я воплощение милосердия. А ты потаскушка со стажем.
Марья хотела парировать, но осеклась. Огляделась по сторонам. Романов приветливо предложил:
– Присаживайся – в ногах правды нет. Разговор будет долгим.
– Может, снимешь меня с привязи?
– Чтобы ты дала дёру?
– Я обесточена. У меня нет сил даже расцарапать тебе физиономию.
– Да ты совсем спятила! Нападение на царя грозит тебе пожизненным сроком. А то и лишением жизни.
– А я, может, этого и добиваюсь!
– Тем более не развяжу. Значит, Марья Ивановна, лучше смерть, чем возвращение к супругу? Припоминаю, ты у нас суицидница со стажем. Чемпион по сбеганию с уроков жизни.
– При хороших мужьях жёны не бывают суицидницами. С хорошими мужьями они хотят жить долго.
Романов потянул за ремень, подвёл Марью к дивану, и они вместе сели, плотно соприкасаясь.
Марья словно одеревенела. Мышцы шеи свела судорога. Больно было так, что она замычала. Подняла руку и стала растирать окаменевшие мускулы. Романов почувствовала неладное, отвёл её руку и, нащупав проблемную зону, сам осторожно, горячей рукой умело размял её, и боль ушла. Марья глухо выдавила: «Спасибо» и отвернулась. Он спросил:
– Ты в курсе, что мы по-прежнему женаты?
– В курсе, что ты у нас чемпион по аннулированию браков.
– Повернись ко мне. Невежливо разговаривать спиной.
Марья нехотя повернулась. Всхлипнула и пошла скороговорить:
– Что тебе нужно от меня, Романов? Ты ведь полюбил другую. Ну и катись! Получил полную свободу от надоевшей жены, радуйся! Свобода, воля, ветер в лицо, все дороги открыты! Зачем тебе та, которая стала в тягость? Это твои слова Северцеву, которому ты вроде не врёшь. Мы переросли наши отношения. Отпусти меня, Романов. Тебя ждёт писаная красавица: тебе ничего не стоит найти лучших врачей и восстановить её, и она будет как новая. А меня забудь, как кошмар.
– Романова, ты переигрываешь. Согласен, я доставил тебе несколько неприятных моментов. А ты мне доставила полтора месяца дикой боли!
– Не фиг было подслушивать!
– Что ж. Давай вернёмся к началу нашей супружеской жизни. Помнится, на венчании у аналоя ты обещала своему мужу быть верной спутницей. Было?
– Да.
– Проследим хронологию событий. По порядку.
Колени Марьи принялись постукивать друг о дружку. Ей стало дурно. Романов рассердился:
– Да расслабься ты, наконец. Я сегодня добрый. И всегда был таким. И буду.
– Можно мне уйти? Мне плохо. Я хочу спать.
– Мне тоже плохо! Я полюбил слушать истории про обманутых мужей! Жду от тебя подробнейшего, в самых мелких нюансах отчёта о вашей с Андреем подсобке. Расскажи, как ты одаривала Огнева дофаминовым счастьем. Представляю, как ты при этом боялась, что вас застукают, опозорят, ославят на весь университет. А это такая гремучая смесь: наслаждение и страх! Андрюха кайфовал! Я, может, тоже так хочу. А то у нас с тобой всё происходило слишком гармонично! Щепотка страха не помешает, а?
Марья закрыла глаза. Больше всего на свете она хотела сейчас провалиться сквозь землю. У неё начинался озноб. Колени подпрыгивали всё выше.
– По идее, я должен превратить тебя в отбивную. Чего молчишь?
Марья, заикаясь, выдавила:
– Я хочу к Андрею.
– Забудь о нём. Кстати, блондинку подстроил мне именно он!
– Перст обвиняющий разверни на себя. Андрей перед ней устоял, а ты – нет! Думаю, ты получил дофамина с ней побольше нашего.
– Ага, перешла в атаку! Страх прошёл?
– Отстегни меня. И вообще, отлепись. Если тебя так бесят наши отношения с Огневым, то их не будет. Только отпусти меня, Романов! Умоляю, сжалься. Мне видеть тебя – хуже смерти! Я подамся куда-нибудь в джунгли, в саванну, в горы! Сгину, и ты обо мне больше не услышишь.
Он смотрел на неё и спрашивал себя, чего ему больше хочется: изломать её, завязать узлом или обнять? Сжал её руку. Она с гадливостью отдёрнулась.
Он собрал шелковистые кудри жены в пучок, потянул вниз, так что лицо её запрокинулось. Марья зажмурилась. Романов предложил:
– Давай возьмём тайм-аут и простим друг друга. А то я уже изнемогаю.
Марья заплакала.
– У нас с Андреем ничего криминального в подсобке не было. Мы сидели, обнявшись, на скрипучей кушетке, и разговаривали. Вот и всё!
– Всё?
– Да.
– Лариса Васильевна сказала, что кушетка после первого вашего свидания сломалась. Как это понимать?
– Потому что в принципе была расшатана и не выдержала веса Андрея. Он оплатил новую, дубовую.
– Марья, я готов простить тебе подсобку с кушеткой. У вас это длилось три года. А ты прости мне три месяца сумасбродства с надувной бабой. Давай произведём взаимозачёт наших с тобой дурных поступков и больше никогда их не допустим. Согласна?
– Нет.
– Почему?
– У меня к тебе физическое отвращение.
– Чем оно вызвано?
– Я бы не хотела прикосновений. Меня вырвет.
– Ладно. Тактильный контакт подождёт. Давай просто исповедуемся друг другу. Идёт?
– Зачем?
– Так надо!
– Лично мне не хочется смаковать ваши с Ракель игрища на парчовых диванах.
– Зато я должен знать всё о ваших с Андреем похождениях на расшатанной кушетке и определить меру вины каждого. Ты первая, дорогая.
Марья тяжело вздохнула и нахмурилась.
– Можно я прилягу? У меня слабость и голова кружится.
– Какое совпадение! – ёрничая, воскликнул царь. – У меня всё то же самое. У нас есть вместительное ложе для обоих. Пойдём.
Марья мешком муки свалилась на кровать и тут же уснула. Случилось запредельное торможение. Она спала крепко минут пятнадцать и набралась сил. Очнулась совершенно обнажённая. Рядом лежал Романов в чём мать родила, и лёгкими, усыпляющими движениями оглаживал её.
– Поспала? – ласково проворковал он. – А у меня уже мозг в отключке, температура кипения близка к ста. Хочу тебя поцеловать, но вспомнил, что противен тебе.
– Именно.
– Весь противен или местами?
– И весь, и местами.
– А давай проверим эмпирическим опытом. Я тебя уже минут двадцать лапаю, и тебе вроде приятно.
– Я Андрея люблю! – выкрикнула она. – Его руки хочу ощущать на себе. Твои – нет.
– Ну и где он? Я любого готов порвать за тебя. А он, тютя, головушку повесил и любимую женщину без боя сдал. И таким был всегда. Обнимашки тебе устраивал, хотя спокойно мог завалить, и ты бы не пикнула. Телёнок, а не мужик! И на фига он тебе такой? Зачем ты с ним на кушетке обнималась?
– Он, как и я, оживший. Понятно? Его жизнь была монотонной. Мне хотелось, чтобы в ней заиграли краски и запели звуки. Да, с позиции высокой морали я если и не нарушала заповедь, то была к этому близка. Но зато привела к управлению государством специалиста экстра-мега-класса, лучше которого история не знает. Когда-то Екатерина Вторая из своих любовников делала сановников и полководцев, которые принесли России колоссальную славу и пользу на разных поприщах. Я не соизмеряю себя с ней. Но нечаянно получилось так, что Огнев верой и правдой стал служить стране, чтобы хоть изредка пересекаться со мной, которую полюбил.
Романов скрипнул зубами.
– Что до тебя, Свят, то ты был ко мне по преимуществу милосердным и заботливым. И в нашей совместной книге воспоминаний большая часть страниц светятся твоей добротой. Но ты бывал ко мне и жесток. А вот Андрей был со мной всегда ласковым и снисходительным. Он не выпытывал у меня подробности взаимоотношений с тобой, чтобы потом хлестать меня ими. И да, он использует магию для того, чтобы урвать свой напёрсток радости, при том, что тебе, как он считает, досталась целая бадья счастья, но ты этого не ценишь.
Романов насмешливо хмыкнул.
– Ты не позволил нам с Огневым стать мужем и женой дважды, хотя оба раза сам был инициатором развода со мной. Почему? Вразумительного, исчерпывающего объяснения я так и не услышала. Уязвлённое самолюбие? Не хотел подавать дурной пример народу? Ты мне врал, и так часто, что уже запутался. И вот опять я с тобой. Ты подозрительно добр со мной. Где гарантии, что завтра-послезавтра ты не устроишь мне новую гадость? Не отволочёшь в ещё более страшную башню на обед стервятникам?
Марья с надрывом выпалила последнюю фразу и бросилась лицом в подушку. Минут пять обливалась слезами, потом затихла. Романов слушал молча. Она сдавленно попросила:
– Отстегни меня, Свят.
– Пообещай не убегать.
– Обещаю.
Он достал ключ из-под подушки и освободил её. Она встала, как была голышом, пошла в ванную. Вернулась в халате, уже умытая и спокойная. Села на кровать и стала смотреть в окно, в никуда.
Они молчали долго. Марья искоса посмотрела на мужа. Он спал. Она стала приподниматься, чтобы уйти, но он тут же схватил её за рукав и притянул к себе.
– Я выслушал твою правду. А ты выслушай мою. У меня есть фобия. Знаешь, какая? Что ты сбежишь. И я борюсь с ней разными способами. Не всегда получается, но я не собираюсь капитулировать. Я сражаюсь за свою любовь. Иногда косолапо, криво-косо. Уж прости.
Она упала на подушку. Он навис над ней:
– Марья Ивановна Романова, я страшно виноват. Люблю тебя. Давай забудем всё плохое. Обними запутавшегося в силках орла. Ты добрая. А я жалкий. Без твоего разрешения я тебя не трону.
Марья взяла его руку и поцеловала её.
– Святослав Владимирович, я согласна забыть всё плохое и помнить только хорошее.
Он блеснул глазами и учащённо задышал. Его долгий, жгучий, изматывающий поцелуй скрепил договор о ненападении. Но Марья вырвалась из его рук и твёрдым голосом сказала:
– Без медицинской справки даже не думай.
– Я предусмотрел.
Он протянул руку к прикроватной тумбе и извлёк из её недр бумагу со штемпелями, печатями, с длинным перечнем инфекций и коротким «отрицательно» против каждой. И в довесок – крупный георгин.
– Теперь мир?
– Ладно: гармония и согласие.
Когда царица понюхала цветок и изучила документ, он спросил:
– Любишь меня?
– И не переставала.
Романов весело засмеялся и неожиданно на высокой ноте крикнул:
– Боже! Как же жить хорошо!
Продолжение Глава 118.
Подпишись, если мы на одной волне
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская