Солнце клонилось к закату, заливая нашу улицу теплым, почти медовым светом. Я стоял у калитки, держа в руках садовые ножницы, и пытался подстричь разросшийся куст шиповника, который Инесса так любила. Ее голос, звонкий, с легкой хрипотцой, доносился с соседнего двора.
Она смеялась, и этот смех, такой знакомый, вдруг резанул меня, как осколок стекла. Я замер, прислушиваясь. Мужской голос — низкий, уверенный — вплетался в ее слова. Степан. Сосед.
Я бросил ножницы на траву и, не думая, шагнул к забору. Сквозь щель между досками увидел их: Инесса стояла у его крыльца, в легком розовом платье, которое я подарил ей на годовщину. Волосы, светлые, чуть растрепанные, падали на плечи.
Она наклоняла голову, словно вслушиваясь в каждое слово Степана. Он, в своей неизменной голубой рубашке, опирался на перила, улыбался. Его рука небрежно коснулась ее локтя. Инесса не отстранилась.
— Женя, ты чего там застыл? — голос тети Веры, хрипловатый от многолетнего курения, выдернул меня из оцепенения. Она стояла на крыльце нашего дома, вытирая руки о передник. Ее глаза, острые, как у ястреба, уже уловили мою тревогу.
— Ничего, — буркнул я, но голос предательски дрогнул. Тетя Вера прищурилась, посмотрела в сторону соседского двора. Ее губы сжались в тонкую линию.
— Иди-ка сюда, — сказала она, кивнув на дом. — Поговорим.
Я не хотел. Хотел броситься туда, к Инессе, схватить ее за руку, увести. Но ноги сами понесли меня за тетей Верой. Внутри все кипело.
Почему она там? Почему смеется с ним? Мы же… мы же были счастливы. Или нет?
В кухне пахло свежесваренным кофе. Тетя Вера поставила передо мной кружку, но я даже не взглянул на нее. Сел, упер локти в стол, сжал голову руками. Перед глазами — Инесса, ее улыбка, его рука на ее локте.
— Рассказывай, — тетя Вера села напротив, скрестив руки. Ее лицо, испещренное морщинами, было суровым, но в глазах мелькала тревога. — Что стряслось?
Я молчал. Как рассказать? Как выдавить из себя то, что душило уже недели? Инесса изменилась. Стала далекой, словно между нами выросла стеклянная стена. Она улыбалась, готовила ужин, целовала меня перед сном, но я чувствовал — что-то не так.
А потом заметил, как часто она заходит к Степану. То цветок какой-то редкий посмотреть, то книгу взять. И каждый раз возвращалась с этой улыбкой — той, что раньше была только для меня.
— Она… с ним, — выдавил я наконец. — Слышал, как они смеялись. Он ее трогал, тетя. Трогал!
Тетя Вера нахмурилась, постучала пальцами по столу.
— Инесса — не из тех, кто по заборам лазает, — сказала она медленно. — Но если ты чуешь неладное, Женя, не сиди, как пень. Поговори с ней. Прямо.
— А если… — я запнулся, горло сжало. — Если она… с ним?
Тетя Вера посмотрела на меня так, будто я сказал что-то глупое.
— Тогда разберешься. Но не гадай на пустом месте. Иди и узнай правду.
Я вернулся к забору. Их уже не было. Только пустое крыльцо Степана и тишина, нарушаемая стрекотом сверчков. В груди кололо, словно кто-то вонзил туда иглу.
Я вспомнил, как мы с Инессой познакомились. Мне было двадцать пять, ей — двадцать три. Она работала в регистратуре, носила смешные очки в толстой оправе и всегда пахла лавандой. Я влюбился в нее с первого взгляда — в ее мягкую улыбку, в то, как она краснела, когда я шутил. Мы поженились через год. Пять лет счастья. Пять лет, которые теперь казались сном.
Когда я вошел в дом, Инесса была в гостиной. Сидела на диване, листала журнал. Увидела меня, улыбнулась — но улыбка была натянутой, словно маска.
— Ты где был? — спросила она, отложив журнал.
— У забора, — ответил я, глядя ей в глаза. — Слышал, как ты со Степаном разговаривала.
Ее лицо дрогнуло. Она отвела взгляд, поправила волосы.
— Ну и что? — голос ее был легким, но я уловил напряжение. — Мы просто болтали. Он показал мне свои георгины. У него редкий сорт, я хотела…
— Хватит, — перебил я. Слова вырывались сами, резкие, как выстрелы. — Ты думаешь, я слепой? Ты каждый день там! Смеешься, болтаешь, а я… я что, пустое место?
Инесса вскочила, глаза ее вспыхнули.
— Женя, ты что несешь? Ты правда думаешь, что я… что я с ним…
Она не договорила. Слезы блеснули в ее глазах, и она отвернулась. Я хотел подойти, обнять, но ноги будто приросли к полу. В голове крутился один вопрос, и я не мог его сдержать.
— Инесса, ты что беременна? Я увидел сегодня в мусорном ведре тест… — спросил я тихо.
Она замерла. Медленно повернулась ко мне. Ее лицо было белым, как мел.
— Да, — прошептала она. — Я хотела сказать… но не так.
Я был шокирован и удивлен.
— От кого? — мой голос был чужим, хриплым.
Инесса молчала. Секунда, две, три. А потом подняла глаза, и в них была такая боль, что я едва не сошел с ума.
— От тебя, Женя, — сказала она. — От тебя.
Я не поверил. Не сразу. Слишком много раз она бегала к этому Степану.
— Почему ты мне ничего не рассказала? Почему ты была с ним? — спросил я, чувствуя, как голос дрожит.
— Потому что ты не обращал на меня внимания, — ее слова ударили, как пощечина. — Ты был постоянно в телефоне, а на меня тебе плевать. А Степан… он просто слушает. Он спрашивает, как мой день, рассказывает о своих цветах. Это не то, что ты думаешь, Женя. Я не изменяла тебе. Никогда.
Я сел на диван, чувствуя, как мир вокруг качается, словно палуба корабля в шторм. Она права. Я перестал ее замечать. Перестал говорить с ней, как раньше. Работа, усталость, рутина — все это отгородило меня от нее. А Степан… он просто был рядом.
Тетя Вера вошла в комнату без стука. Посмотрела на нас — на Инессу, которая сидела, обхватив себя руками, на меня, потерянного, сгорбившегося.
— Ну что, разобрались? — спросила она, прищурившись.
Я кивнул, не глядя на нее. Инесса шмыгнула носом, вытерла слезы.
— Тетя, он думал… он думал, что я…
— Знаю, что думал, — перебила тетя Вера. — Мужики, они такие. Чуть что — сразу в панику. А ты, Женя, запомни: семья — это не только цветы и поцелуи. Это работа. Каждый день.
Она подошла к Инессе, положила руку ей на плечо.
— А ты, девочка, не молчи. Говори, если что-то не так. Мужики, они не телепаты.
Той ночью мы с Инессой долго говорили. Впервые за месяцы. Она рассказала, как боялась сказать о беременности, как хотела, чтобы я сам заметил, обрадовался.
Я рассказал, как боялся ее потерять, как каждый ее уход к Степану был для меня ножом. Мы плакали, смеялись, обнимались.
Степан уехал через неделю.
Говорят, продал дом и вернулся в город. Я не спрашивал, почему. Не хотел знать. А Инесса… она снова стала моей. Или, может, я снова стал ее замечать.
Тетя Вера, как всегда, оказалась права. Семья — это работа. И я готов работать. Ради нее. Ради нас. Ради того, кто скоро появится в нашей жизни.
Утро следующего дня было спокойным. Инесса крепко спала, еле слышно посапывая. Вчерашний разговор оставил раны, но и надежду. Мы могли начать заново. Должны были.
Я осторожно встал, стараясь не скрипнуть половицами, и пошел на кухню. Поставил чайник, достал банку с кофе, который Инесса любила — с легким ароматом ванили.
Хотел приготовить завтрак, сделать что-то простое, но для нее. Тосты, яичница, пара ломтиков помидора. Может, это мелочь, но я вдруг понял, как давно не делал для нее таких мелочей.
Когда чайник засвистел, я услышал шаги. Инесса вошла, кутаясь в мой старый свитер, который был ей велик. Ее волосы были растрепаны, глаза еще сонные, но она улыбнулась — робко, но искренне.
— Ты чего так рано? — спросила она, присаживаясь к столу.
— Решил тебя побаловать, — я поставил перед ней тарелку, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ешь, пока горячее.
Она посмотрела на еду, потом на меня. В ее взгляде мелькнуло что-то теплое, но тут же сменилось тенью.
— Женя, нам надо поговорить. Серьезно.
Я замер, вилка в руке дрогнула. Снова? После всего, что мы сказали вчера? Но я кивнул, сел напротив, готовясь к худшему.
— Я не хочу, чтобы ты думал, что я… что я какая-то жертва, — начала она, глядя в стол. — Ты вчера сказал, что перестал меня замечать. Но я тоже виновата. Я молчала. Не говорила, что мне одиноко, что мне нужно больше… тебя. А потом Степан… он просто был добр. И я, наверное, позволила этому зайти слишком далеко.
Ее слова были как удар под дых.
Не потому, что она призналась в чем-то ужасном, а потому, что я вдруг увидел, как она одинока была все эти месяцы. Пока я утопал в рабочих отчетах, пока молчал за ужином, она искала хоть каплю тепла. И нашла — не в измене, нет, но в чужом внимании.
— Инесса, — я протянул руку, коснулся ее пальцев. Они были холодными. — Я не виню тебя. Я виню себя. Но мы разберемся, да? Вместе.
Она подняла глаза, и в них блестели слезы. Но она кивнула.
— Вместе, — прошептала она.
День прошел как в тумане. Мы гуляли по саду, говорили о будущем, о ребенке. Инесса хотела девочку, я — мальчика, но мы смеялись, что примем любого, лишь бы здоровый. Впервые за долгое время я чувствовал, что она снова моя. Но где-то в глубине души остался осадок. Степан. Его тень все еще витала над нами.
К вечеру я решил зайти к тете Вере. Она была для меня не просто соседкой, а чем-то вроде второй матери. После смерти родителей она взяла меня под свое крыло, учила жизни, ругала за глупости, но всегда была рядом. Я знал — она скажет правду, какой бы горькой та ни была.
Тетя Вера сидела на веранде, в своем старом плетеном кресле, с кружкой травяного настоя в руках. Ее волосы, седые, но все еще густые, были собраны в небрежный пучок. Она посмотрела на меня поверх очков, и я почувствовал себя мальчишкой, который пришел жаловаться на разбитое колено.
— Ну, выкладывай, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Вижу же, что тебя грызет.
Я сел на ступеньку, упер локти в колени.
— Инесса беременна. От меня. Мы поговорили, вроде все решили, но… я не знаю, тетя. Я все еще вижу, как она с ним смеялась. И это жрет меня изнутри.
Тетя Вера фыркнула, отхлебнула из кружки.
— Жрет, говоришь? А ты думал, любовь — это только бабочки в животе? Любовь, Женя, это когда ты зубы сжал и идешь вперед, даже если больно. Инесса твоя. Она выбрала тебя. А ты теперь выбираешь — доверять ей или копаться в прошлом, как собака в мусоре.
Ее слова были резкими, но в них была правда.
Я смотрел на ее руки — натруженные, с узловатыми венами, — и вспоминал, как она рассказывала о своем муже, дяде Коле. Он умер десять лет назад, но она до сих пор носила его кольцо на цепочке. Они тоже прошли через многое — ссоры, обиды, даже его мимолетное увлечение какой-то продавщицей. Но они справились. Потому что верили друг другу.
— А если я не смогу забыть? — спросил я тихо.
— Тогда ты дурак, — отрезала она. — Забывать не надо. Надо принять. Она не идеальная, и ты не идеальный. Но вы — семья. А семья — это когда вы друг за друга держитесь, а не друг друга рвете.
Вернувшись домой, я застал Инессу на кухне. Она готовила салат, напевая что-то под нос. Увидев меня, она немного испугалась. Она ждала, что я снова начну допрос. Но я не сделал этого, а просто обнял её.
— Я не брошу тебя и всегда буду любить— ласково сказал я.
— Женя, я не могу без тебя… — сказала она.
Прошло несколько недель.
Инесса расцвела — ее щеки порозовели, глаза сияли. Она начала вязать крошечные пинетки, хотя до родов было еще далеко. Я старался быть рядом, помогал по дому, возил ее на обследования. Каждый вечер мы говорили — о пустяках, о важном, о том, как назовем ребенка. Она хотела Веру, в честь тети, я предлагал Сашу — нейтральное, для мальчика или девочки.
Однажды, вернувшись после работы я увидел, что Инесса стоит в саду, а рядом с ней Степан. Мое сердце ухнуло вниз, но я заставил себя подойти. Он выглядел иначе — похудевший, с усталыми глазами. Инесса, заметив меня, шагнула ко мне, взяла за руку. Ее пальцы были теплыми, уверенными.
— Степан заезжал попрощаться, — сказала она спокойно. — Он уезжает. Насовсем.
Степан кивнул, глядя куда-то в сторону.
— Решил вернуться в город. Тут… не мое, — сказал он, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки. Только усталость.
Я понял, что этот человек теперь не угроза для нас.
— Удачи, — сказал я, и это было искренне.
Он уехал, а мы с Инессой остались стоять в саду, держась за руки. Солнце садилось, окрашивая небо в алый, и я знал — мы справимся. Не потому, что все идеально, а потому, что мы выбрали друг друга. Снова.
С того дня, как Степан уехал, наша жизнь начала налаживаться — медленно, но верно. Инесса все чаще смеялась, как раньше, и я ловил себя на том, что снова влюбляюсь в нее — в ее привычку морщить нос, когда пробует что-то новое, в то, как она закусывает губу, когда задумывается.
Я тоже старался. Начал приходить с работы раньше, выключал телефон за ужином, слушал ее рассказы о книгах, которые она читала, или о том, как тетя Вера учила ее готовить пирог с вишней. Эти мелочи, такие простые, стали нашим мостом друг к другу.
Беременность Инессы протекала спокойно, хотя она ворчала, что ноги отекают, а я втайне радовался, когда заставал ее за поеданием соленых огурцов прямо из банки.
Мы вместе ходили на УЗИ, и когда врач сказал, что будет девочка, Инесса просияла. «Вера», — сказала она твердо, и я не стал возражать. Имя подходило — в честь тети Веры, женщины, которая, сама того не зная, спасла нашу семью своими резкими, но мудрыми словами.
Весна пришла незаметно.
Шиповник у калитки, который я так и не подстриг, расцвел пышными розовыми цветами, и Инесса каждый день срезала по веточке, ставила в вазу на кухне.
Однажды вечером, когда мы сидели на веранде, она вдруг взяла меня за руку и положила мою ладонь на свой округлившийся живот. Я почувствовал легкий толчок — наш ребенок, наша Вера, напоминала о себе.
— Я счастлива, Женя, — тихо сказала она. — Всё будет хорошо!
Я кивнул, не в силах говорить. В тот момент я понял, что тень Степана окончательно исчезла. Не потому, что он уехал, а потому, что мы с Инессой построили что-то сильнее — доверие, которое не сломать ни сомнениями, ни страхами.
Вера родилась в июле, под раскаты летней грозы. Когда я впервые взял ее на руки — крошечную, с темными волосиками и серьезным взглядом, — я почувствовал, как мир вокруг меняет свои очертания. Инесса, уставшая, но счастливая, смотрела на нас с больничной кровати, и я знал: ради них двоих я готов на все.
Тетя Вера, узнав о рождении малышки, приехала с огромным свертком, в котором оказались пеленки, вязаный плед и банка домашнего варенья. Она посмотрела на Верочку, потом на нас с Инессой, и ее морщинистое лицо расплылось в редкой, мягкой улыбке.
— Хорошая будет девка, — сказала она, подмигнув. — Но вы, голубки, не расслабляйтесь. Семья — это работа. Каждый день.
Мы с Инессой переглянулись и рассмеялись. Тетя Вера была права, как всегда.
Годы спустя, когда Вера уже бегала по саду, гоняя бабочек, а Инесса учила ее плести венки из шиповника, я иногда вспоминал тот вечер у забора, тот страх, что чуть не разрушил нас. Но теперь он казался далеким, как старый сон.
Мы с Инессой не стали идеальными — мы ссорились, мирились, иногда молчали дольше, чем следовало. Но мы научились говорить. Научились держаться друг за друга.
И каждый раз, когда солнце клонилось к закату, заливая нашу улицу медовым светом, я смотрел на Инессу, на Веру, на наш дом, и думал: это и есть счастье. Не идеальное, не без трещин, но наше. И я не променяю его ни на что.