— Мам, нам надо серьезно поговорить, — голос сына звучал холодно, как январская стужа за окном.
Я подняла глаза от старенького альбома с фотографиями. В последнее время все чаще возвращалась к этим пожелтевшим снимкам — там мой Костик еще маленький, улыбается щербатым ртом, обнимает меня за шею загорелыми руками.
— Что случилось, сынок? — спросила я, чувствуя, как что-то неприятное скользнуло по сердцу.
Костя стоял в дверном проеме моей комнаты. Нет, уже не мой смешливый мальчишка с ободранными коленками, а сорокалетний мужчина с залысинами на висках и тяжелым взглядом. Рядом стояла его жена Марина — поджав губы, скрестив руки на груди.
— Мы с Мариной решили... В общем, тебе нужно съехать.
— Куда съехать? — я не сразу поняла, о чем он.
— Отсюда. Из квартиры, — отчеканил сын, глядя куда-то поверх моей головы.
— Но почему? Это же наш дом. Мы с твоим отцом...
— Нет, мама. Квартира теперь моя. По документам. А ты здесь... как квартирантка получаешься.
Слово "квартирантка" хлестнуло меня, как пощечина. В горле встал ком.
— Костя, ты это серьезно? — мой голос стал тихим, почти шепотом.
— Более чем. Нам нужно пространство. У Кирилла скоро переходный возраст, ему нужна своя комната.
Марина наконец заговорила:
— Елена Петровна, вы же понимаете... Семья растет. Теснота. Кирюша занимается музыкой, ему нужно место для фортепиано.
Я смотрела на них, не узнавая. Мой сын и его жена... Чужие, холодные люди.
— Я растила тебя одна после смерти отца, — проговорила я, чувствуя, как дрожат руки. — Ночами не спала, когда у тебя был отит. В две смены работала, чтобы ты в институт поступил.
— Не начинайте опять, — поморщился Костя. — Я помню. Но и вы поймите — у меня своя семья.
— А я теперь не семья? — я почувствовала, как слезы подступают к глазам, но сдержалась.
— У вас пенсия, — вмешалась Марина. — Можете снять комнату где-нибудь...
— Комнату? — я не верила своим ушам. — В шестьдесят три года идти снимать комнату?
Костя нервно забарабанил пальцами по дверному косяку:
— Мам, мы уже все решили. Даем тебе месяц. Марина нашла вариант — комната в коммуналке на Васильевском, недорого.
Я сидела, оглушенная, пытаясь осознать происходящее. За окном кружились снежинки, а в комнате, казалось, стало нечем дышать.
— Знаешь, — я поднялась, расправив плечи, — твой отец перед смертью взял с меня обещание.
— Какое еще обещание? — нахмурился сын.
— Он сказал: "Лена, что бы ни случилось, не позволяй Костику стать черствым. Научи его доброте". Кажется, я не справилась.
В комнате повисла тишина, только настенные часы — подарок моих родителей на свадьбу — неумолимо отсчитывали секунды.
— Не драматизируйте, — фыркнула Марина. — Мы просто хотим жить нормально, без стариковских причитаний и запаха валидола по всей квартире.
Костя одернул жену:
— Марин, не надо.
Но было уже поздно. Слова вылетели, и их нельзя было вернуть назад.
Я подошла к комоду, достала старую шкатулку. Руки слегка дрожали, но голос оставался твердым:
— Вот, возьми. Это документы на квартиру.
— У меня есть копия, — отмахнулся Костя.
— Нет. Посмотри внимательно. Это дарственная. От твоего отца. Он оформил ее на тебя перед смертью, но с одним условием — я имею право жить здесь до конца своих дней.
Костя взял бумаги, пробежал глазами. Его лицо изменилось.
— Мам, но ты никогда...
— Никогда не говорила? А зачем? Я думала, моему сыну не нужны бумажки, чтобы помнить — дом есть дом, а мать есть мать.
Марина выхватила документы, впилась в них взглядом.
— Это правда, — процедила она. — Черт!
Я аккуратно закрыла фотоальбом, положила его на полку.
— А теперь послушайте меня, — я впервые за долгое время почувствовала силу в своем голосе. — Я никуда не уйду из этой квартиры. Но и выгонять вас не собираюсь. Ты мой сын, Костя, даже если забыл об этом. И Кирюша мой внук. Завтра придет мой брат Виктор, он адвокат. Мы все обсудим.
— Виктор? — растерянно переспросил Костя. — Дядя Витя?
— Да. Он поможет нам найти компромисс. Может, разменяем квартиру. Может, еще что-то придумаем. Но я не позволю выбросить меня на улицу, как ненужную вещь.
Сын стоял, опустив голову. Марина прислонилась к стене, теребя пуговицу на блузке.
— Я заварю чай, — сказала я, проходя мимо них. — Поговорим как люди, а не как квартиранты.
***
Через два месяца я переехала в однокомнатную квартиру в соседнем районе. Не потому, что меня выгнали — сама решила. Виктор помог с разменом, доплату поделили поровну. На новоселье пришли соседи, подруги с прежней работы и... Костя. Один, без Марины.
Он долго сидел на кухне, крутил в руках чашку, а потом вдруг сказал:
— Прости меня, мама.
— За что? — спросила я, хотя знала ответ.
— За то, что забыл, кто я и откуда. За "квартирантку".
— Знаешь, сынок, — я накрыла его руку своей, — когда-то давно я прочитала фразу: "У нас нет времени на то, чтобы быть жестокими друг к другу". Запомни ее.
Он кивнул, и в его глазах я увидела того маленького мальчика с фотографий — моего Костика, который когда-то обнимал меня загорелыми руками и обещал, что когда вырастет, купит мне дворец.
— Дворец не нужен, — улыбнулась я, словно отвечая своим мыслям. — Главное, чтобы в доме было тепло. А тепло создают не стены, а люди.
С тех пор Костя приезжает каждое воскресенье. Иногда с Кириллом, иногда один. Марина не приезжает — и правильно. Каждому своё. А я больше не чувствую себя квартиранткой в этой жизни. Я — мать. И этого у меня не отнять.
Прошло полгода с тех пор, как я переехала.
Моя маленькая квартирка на четвертом этаже стала настоящим домом. Знаете, иногда нужно всё потерять, чтобы понять, что на самом деле важно.
В то воскресное утро я как раз закончила пересаживать фиалки — три новых горшочка выстроились на подоконнике, как солдатики на параде. Кухонные часы показывали одиннадцать, когда в дверь позвонили.
— Кто там? — спросила я, подходя к двери.
— Это я, мам. Открывай, — голос Кости звучал как-то странно, взволнованно.
Я открыла дверь и ахнула. Костя стоял на пороге с огромным чемоданом и рюкзаком. За его спиной маячил Кирилл, прижимая к груди футляр со скрипкой.
— Что случилось? — я отступила, пропуская их в коридор.
Костя тяжело вздохнул, снимая куртку:
— Можно мы у тебя пару дней поживём?
— Конечно, можно. Но что произошло?
Кирилл, мой двенадцатилетний внук, опустил глаза:
— Бабуль, папа с мамой поругались. Сильно.
Я провела их на кухню, поставила чайник. Костя сел за стол, потирая переносицу — точь-в-точь как его отец когда-то.
— Мама, я, кажется, всё разрушил, — выдавил он наконец.
— Что ты имеешь в виду?
— Всё. Семью. Отношения. Марина подала на развод.
Я присела рядом, взяла его за руку:
— Расскажи.
— После твоего переезда что-то изменилось. Внутри. Я стал замечать... Как Марина говорит о тебе. Как относится к моим друзьям. Как реагирует, когда Кирюша хочет навестить тебя.
Кирилл встрепенулся:
— Мама всегда говорит, что у неё дела важнее, чем "протирать стулья у старухи".
— Кирилл! — одёрнул его Костя.
— А что? Так и говорит, — насупился мальчик.
Я сжала губы, чтобы не сказать лишнего. Не время было для обид.
— И вчера мы сильно поссорились, — продолжил Костя. — Я сказал, что хочу взять тебя с нами на дачу на майские. А она... — он замолчал, подбирая слова.
— Она сказала, что скорее сдохнет, чем будет делить отпуск со свекровью, — выпалил Кирилл и тут же получил строгий взгляд от отца.
— В общем, слово за слово... Она кричала, что я маменькин сынок, что ты манипулируешь мной. Что я выбрал тебя, а не её. А потом просто швырнула мне в лицо заявление о разводе. Оказывается, она его уже давно подготовила.
Чайник закипел, и я поднялась, чтобы заварить чай. Руки слегка дрожали, но я старалась скрыть волнение.
— И что ты решил? — спросила тихо, расставляя чашки.
— Я не знаю, мама. Просто взял самое необходимое, Кирилла — и к тебе. Первое, что пришло в голову.
Я улыбнулась:
— И правильно сделал. Дом для того и нужен, чтобы было куда вернуться.
Кирилл неожиданно подошёл и обнял меня за плечи:
— Бабуль, а можно я буду у тебя жить? Всегда?
Я погладила его по голове:
— Глупенький, у тебя есть родители. Они разберутся.
— Не разберутся, — буркнул мальчик. — Мама уже давно с дядей Олегом... этим, из её фитнес-клуба.
Костя вздрогнул и посмотрел на сына:
— Что? О чём ты говоришь?
— Пап, ну ты совсем слепой, да? Она с ним уже полгода встречается. Я видел, как они целовались в машине, когда она меня из музыкалки забирала.
В кухне повисла тяжёлая тишина. Костя побледнел, а я... я вдруг почувствовала странное облегчение. Словно гнойник, который долго зрел, наконец прорвался.
— Сынок, — сказала я, присаживаясь рядом. — Иногда конец — это начало чего-то нового. Поверь мне, я знаю.
— Знаешь что, мам? — Костя поднял на меня глаза, в которых блестели слёзы. — Я ведь чуть не потерял тебя из-за неё. Из-за этой квартиры. Чуть не выбросил собственную мать на улицу. Как я мог?
— Забудь, — я сжала его руку. — Мы все делаем ошибки.
— Но такие?
— И такие тоже. Главное — найти в себе силы признать их.
Мы сидели на кухне до поздней ночи. Костя рассказывал, как менялась Марина с годами, как всё чаще закатывала скандалы, как требовала всё больше и больше.
А я вспоминала свою свекровь, Анну Андреевну, которая когда-то приняла меня как родную дочь. Научила готовить борщ по особому рецепту, поддерживала, когда я теряла веру в себя после смерти мужа.
— Знаешь, сынок, — сказала я, когда Кирилл уже спал в моей спальне, а мы устроились на кухне с чаем, — я ведь тоже не идеальная свекровь.
— Брось, мама.
— Нет, правда. Я иногда вмешивалась не в своё дело. Давала советы, о которых не просили. Критиковала Марину, хоть и пыталась делать это мягко. Может, если бы я была мудрее...
Костя покачал головой:
— Не бери на себя чужую вину. Это я позволил ей так обращаться с тобой. Я стал чужим сам себе, понимаешь?
За окном светало, когда мы, наконец, уснули — Костя на раскладном диване в гостиной, я в кресле рядом. А утром нас разбудил запах блинов. На кухне хозяйничал Кирилл, сосредоточенно переворачивая тонкие блины лопаткой.
— Решил вас порадовать, — смущённо улыбнулся он. — Бабуль, только не ругайся, я твою сковородку взял.
— Какое ругаться, — я обняла его, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Молодец ты у меня.
В тот день мы решили, что Костя с Кириллом поживут у меня, пока всё не утрясётся. Квартира маленькая, но места хватит. Как говорила моя бабушка: "В тесноте, да не в обиде".
Через две недели Марина позвонила Косте.
Плакала, просила прощения, умоляла вернуться. Кирилл наотрез отказался:
— Не пойду к ней! Она предательница!
Костя метался, не зная, что делать. А я... я сказала ему только одно:
— Решать тебе, сынок. Но знай: настоящая любовь не унижает и не ставит условий.
В тот вечер он долго говорил с Мариной по телефону. Я сидела на балконе, перебирая семена для дачной рассады, и намеренно не прислушивалась. Когда он вышел ко мне, его лицо было спокойным.
— Я подаю на развод, мама. Сам.
Я кивнула, не задавая лишних вопросов.
— И ещё... Помнишь тот дом в Озерках, про который я рассказывал? Деревянный, с мезонином?
— Тот, что ты хотел купить три года назад, а Марина была против?
— Да. Он всё ещё продаётся. Я завтра еду его смотреть. Если всё нормально — беру ипотеку.
— Ты уверен? Это серьёзный шаг.
— Уверен, — твёрдо сказал он. — Там три спальни. Одна — тебе. Если захочешь, конечно.
Я посмотрела на него долгим взглядом:
— А не боишься, что я буду... как это Марина сказала? "Квартиранткой"?
— Мама, — Костя опустился передо мной на колени и взял мои руки в свои. — Семья — это не квадратные метры. Это мы. Ты, я, Кирюшка. И дом — там, где мы вместе.
Я улыбнулась, глядя на своего сына — теперь по-настоящему взрослого мужчину.
— Знаешь, — сказала я, — твой отец был бы тобой горд. Очень горд.
***
Мы переехали в тот дом через полгода — когда оформили все документы, сделали ремонт и решили все вопросы с Мариной. Она получила компенсацию за свою долю в квартире и уехала к своему тренеру.
Кирилл теперь живёт с нами, учится в новой школе. А по выходным в доме пахнет пирогами и звучит его скрипка. Костя нашёл в себе силы начать всё заново. Я вижу, как он расцветает, освободившись от того, что его тяготило.
Иногда, вечерами, мы сидим на веранде, смотрим на закат. Теперь я точно знаю: материнское сердце всё прощает. Не потому, что должно, а потому что иначе не может.
Такова уж наша, материнская доля — любить несмотря ни на что. И этой любви хватит на всех — даже на тех, кто когда-то сбился с пути.