Покатились дни поисков, дни хождений по стройкам, по общежитиям. Перед глазами мелькали лица, лица, лица. И одни и те же вопросы звучали. Каждый раз горько было слышать в ответ, что не знают, не видели, не слышали.
Вечером Люба приходила домой и валилась без сил. Гудели ноги, горело лицо, перед глазами мелькал хоровод незнакомых лиц. Даже есть не хотелось. Скорее закрыть глаза и уснуть. Баба Оля первое время вместе с Любой ходила. Потом, когда та осмелела, познакомилась с районом, сказала.
- Нечего нам на пару с тобой ходить. Ты сама по себе, я тоже сама по себе.
Они разделили улицы по кварталам, распределили, кто где спрашивает. Люба удивлялась.
- Баба Оля, как ты все придумала, а я бы и не сообразила, топталась бы на одном месте по десять раз.
- Ох, милая, я чай не один год в городе прожила. Москва мне как дом родной. Да и работа раньше у меня была разная. Сколько мест за жизнь свою сменила., кем только не была. И в школе работала, и на заводе довелось чертежи чертить. Всего-то не расскажешь.
Поиски затягивались. Люба переживала, что ей уж домой надо скоро. Вторая неделя пошла, как она уехала.
- Сколько ты проездить собиралась.?
- Думала, что месяц, не больше.
- Ну так, чего переживаешь. Есть у тебя еще время. - Баба Оля, как всегда, обнадежила свою постоялицу. И они с удвоенной энергией продолжили свои поиски.
В один из промозглых, ветреных дней, Люба изрядно вспотела в своей шубенке, а потом ей пришлось долго стоять на ветру, ждать автобус. Сил у нее не было идти до дома пешком. Ноги болели, просили пощады. На другое утро она чуть подняла голову с подушки. Не было никаких сил, знобило и трясло.
Баба Оля подошла к ней, потрогала лоб рукой.
- Ой, девка, да ты вся горишь. Расхворалась совсем.
После ее слов Люба словно провалилась в яму. Голова закружилась. Ей казалось, что она падает. Пыталась ухватиться за что-нибудь, но руки не слушались. Она закрыла глаза и подумала, что будь, что будет. Темнота укрыла ее своим покрывалом и Люба потеряла сознание.
Во рту у Любы все пересохло, обветренные губы растрескались. Очень хотелось пить. Женщина слабо застонала и почти прошептала
- Пииить…
Чьи то руки поднесли смоченную водой ватку к растрескавшимся губам, смочили их сухость.
- Слава Богу, очнулась милая, - услышала Люба откуда-то издалека знакомый
голос. Только вот чей, не смогла сразу понять, да и не пыталась. Ее больше волновало, что с ней и где она.
Люба попыталась открыть глаза, но тяжелые веки не хотели открываться. Пришлось собрать все свои силы, чтобы хотя бы чуть-чуть их приоткрыть. Белый потолок, приглушенный свет.
- Я же заболела. А что дальше было, ничего не помню. - подумала женщина и вслух спросила. - Где я? Что со мной?
- Лежи, лежи. Теперь уж все хорошо. Не разговаривай. Береги силы. Ты в больнице.
Люба теперь уже узнала голос бабы Оли. Ей вдруг стало спокойно. И она вновь провалилась в сон. Но это был сон уже выздоравливающего человека, дающий силы.
Медсестра подошла к бабе Оле.
- Ну вот, теперь на поправку пойдет. Идите домой. Сколько уж дней тут дежурите. Внучка или дочка? Что-то не пойму. Для дочки вроде больно молодая.
- Да не то и не другое. Знаю-то я ее две недели. Свела вот судьба нас нежданно-негаданно и стали мы как родные с ней.
- Идите домой. Кризис прошел. Вам и самой надо выспаться. Завтра придете. Вам тоже силы надо беречь.
- Мне то что. Я уж прожила свое. А ей еще много чего надо сделать.
Ольга Ильинична все-таки послушалась сестру, отправилась домой. Правду та сказала, что силы ее на исходе. Два дня она просидела возле Любы. Когда та потеряла сознание, баба Оля сильно испугалась. Она заохала, побежала к соседке . Та тоже не знала чем помочь. Но хотя бы вдвоем было не так страшно. Разумная мысль везти Любу в больницу, возникла одновременно у обеих.
В больнице Любу сразу из приемного покоя отвезли в палату. Сильное нервное истощение и простуда нарисовали страшную картину. Люба почти двое суток не приходила в себя. Доктор выпроваживал старушку домой, но та упорно оставалась, объявила, что никуда не уйдет, пока Люба не придет в себя. То, что такое состояние , это естественная реакция организма, требующего отдыха, бабу Олю мало устраивало.
Сейчас же Ольга Ильинична шла домой со спокойной душой. Люба очнулась, сейчас она просто спит. Радовало и то, что легкие ее чистые, воспаления нет. Врач сказал, что полежит немного, отдохнет, и выпишут ее.
Люба быстро шла на поправку. Каждое утро получала порцию уколов, потом еще и вечером. Она уже бойко разговаривала с соседками по палате, рассказывала о своих поисках. В отделении, наверное, не осталось ни одного человека, кто не знал бы об этой удивительной женщине. А она всех своих слушателей просила, чтоб помогли ей, поспрашивали об Иване Непомнящем своих друзей, родных, сослуживцев. Кто знает, может кто и встречал такого.
Однажды к Любе подошел мальчик, совсем еще маленький, лет шести, а может и еще меньше. Он взобрался на Любину кровать без лишних слов, свесил вниз ноги.
- А я тебя знаю. Ты дяденьку солдата ищешь - проговорил он без всякого смущения.
Люба удивилась, такой маленький, один. Она его здесь ни разу не видела.
- А ты кто такой? Как тебя зовут? Ты лечишься тут? - засыпала она парнишку вопросами. Она увидела, что у мальчика, наверное после перелома, неправильно срослась левая ручка, была какая-то некрасиво кривая.
- У тебя ручка болит?
- Нет. Я не лечусь. У меня мама здесь работает. Только вон там.
Он показал своей ручкой в сторону коридора, за которым начиналось другое отделение.
- Зовут меня Павлик. У меня еще сестра есть, только она большая, в школе учится. А я еще маленький. Меня мама с собой на работу берет, ей дядя врач разрешил. Потому что я маленький и дома одного меня оставлять нельзя. Потому что я могу чего-нибудь натворить или пожар устроить.
Люба рассмеялась. Малыш нравился ей своею рассудительностью. Такой кнопка, а рассуждает, как взрослый. Мальчишка сполз с кровати.
- Я к тебе еще приду. Ты не скучай. Я пошел, а то мама ругаться будет. Скажет, куда это я пропал.
Мальчонка помахал Любе рукой, потом всем остальным женщинам, лежащим в палате, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, чтоб она не хлопнула.
В палату вошла медсестра и Люба поинтересовалась, что за гость удивительный к ней сейчас приходил.
- А, так это Павлик. Мать его в том отделении санитаркой работает. Некуда девать, вот и берет его с собой.
- Хорошенький какой.
- Хорошенький. А уж пережить ему пришлось сколько. В войну немцы их в Германию увозили. Поезд какой-то был особенный. Вагон с пленными специально к нему подсоединили, чтоб партизаны ненароком под откос его не спустили. Партизаны-то не спустили. Хоть и хотели. Все уж подготовлено было. Но как увидели, что вагон женщин с ребятишками подсоединили, так и не поднялась рука у них на такое.
У партизан-то не поднялась, да наши истребители налетели и разбомбили весь состав в пух и прах. Немного людей тогда выжило. Почти все полегли, кто от своих, а кто от немцев. Пленные-то им уж не нужны были. Ходили да добивали оставшихся. Мать то Павлушкина ребятишек пригребла к себе поближе, а рядом убиенные лежат. Видно Бог отвел фашистов от них. Она лежала, да ждала конца своего. А выстрелы все дальше, дальше. Весь день пролежали, боялись голову поднять. А как стемнело, потихоньку выползать стали, а потом в лес бегом. Деревня недалеко была, да побоялись они туда зайти, полицаев побоялись. Вот так и спаслись. Павлик-то совсем кроха был, в одеяле еще завернутый. Ручонку-то тогда повредил.
- Страх какой. А где это было?
- Да разве я знаю. Мне-то это зачем. Слыщала, что люди рассказывали. Ну, Любка, заговорила ты меня. Я и про работу забыла. Как вспомню про это, так жуть берет.
Сестра пошла дальше по своим делам, а Люба задумалась. Что-то уж очень похож этот рассказ на то, о чем рассказывал Петр. А вдруг все это там и было, на той станции, где жила семья Петра. Надо обязательно встретиться с матерью Павлика, расспросить ее по-хорошему. Вдруг да она чего скажет.
Люба даже про свои поиски забыла. Голова теперь ее была занята другим. Утром, во время завтрака, получив малюсенький кусочек сахара к чаю, Люба приберегла его для Павлушки. Все утро тот не приходил, и женщине даже тоскливо стало от ожидания.
- Ну и что у нас сегодня глаза такие грустные - спросил ее доктор во время обхода.
- Ничего не грустные. Вчера тут ко мне мальчишка приходил, Павлик. Хотел и сегодня прийти, да вот что-то нет. Вот и переживаю, не захворал ли.
- Ох, Люба, вижу хорошенькая головка Ваша что-то новое в поисках придумала. Придет, раз обещал. Видел его тут сегодня. Он ведь ко многим приходит. Как маленький доктор. Люди его видят, радуются, а от этого быстрее на поправку идут. Историю его, как и Вашу, тут многие знают.
Доктор обойдя всех больных вышел из палаты. А через некоторое время, аккуратно семеня ногами, пришла баба Оля. Люба обрадовалась ей, как самому родному человеку. Сроднились они за это время. Пропала бы Любка без Ольги Ильиничны. Что бы делала, где бы жила. Бабушка порадовалась, что Люба выглядит получше, глаза светлые стали, даже повеселели. А Люба тут же поделилась с бабушкой своими новостями.
- Ох, тебе бы про себя думать, а ты о других печешься, головоньку свою мучаешь.
- Да как баба Оля, не думать то мне. Кабы не Петр, так я бы сюда и не приехала. - Она на минутку задумалась, тряхнула головой, чего уж теперь скрывать.- Если бы не он, так меня бы и в живых уж не было. Считай он меня из омута вытащил.
Люба подсела поближе к бабе Оле и как на духу выложила все о минутной своей слабости. Сейчас ей даже вспоминать об этом было стыдно. А ведь тогда казалось, что это выход.
- Ох, что же ты в тот час о матери своей, об отце не подумала. Про горе ихнее до последних дней.
Люба покраснела. Стыдно конечно, но в тот момент она думала только о себе.
- Вот тогда-то Петр и надоумил меня искать Алешу. Он-то ищет. Поэтому и обрадовалась я мальчишке. Может через его мать что-нибудь да узнаю про жену и дочку Петра.
- Вон оно что. Ну так все равно пока здесь, поспрашивай. Мальчонка-то конечно ничего не знает, а вот мать его может и расскажет. Вдруг они с одного города. А я тоже без дела не сижу. Хожу помаленьку. Только вот толку-то пока нет. Но все равно мы с тобой не отступимся.
Люба согласно кивнула головой. Не зря они это затеяли. Все равно найдут Алешу. А уж если бы появилась зацепочка для Петра, то было бы вовсе замечательно.