Божественное вдохновение и музыка души
Данная статья является переводом статьи "An Orthodox approach to art", известного английского православного публициста Владимира Мосса: https://www.orthodoxchristianbooks.com/articles/578/an-orthodox-approach-art/
Священное Писание сообщает нам, что Давид смог отогнать злого духа от Саула игрой на гуслях (3 Царств 16:23). Опять же, когда царь Израиля Иоарам, царь Иудеи Иоасафат и царь Эдома предпринимали совместный поход против моавитян, они попросили пророка Елисея открыть им волю Божью относительно исхода войны. «Приведите мне гуслиста», — сказал пророк. «И когда гуслист играл на гуслях, тогда рука Господня коснулась Елисея» (IV Царств 3:15). Опять же, «один из величайших созерцательных умов христианства, св. Григорий Богослов, был в то же время религиозным поэтом. Его стихи преимущественно наполнены лирическим настроением. «...изнуряемый болезнью,» – пишет он, – «находил я в стихах отраду, как престарелый лебедь, пересказывающий сам себе вещания свиряющих крыльев…». Через свои поэтические сочинения дать «молодым людям» и всем тем, кто более всего любит «искусство слова как бы приятное средство, нечто привлекательное и полезное в убеждении». Эти примеры демонстрируют, что искусство действительно может быть наполнено благодатью. Оно может выражать не просто содержание падшей души, но души устремленной к Богу, ходящей перед Богом. Ибо, как говорил святитель Нектарий Оптинский: «Искусством можно заниматься, как и всем, но все надо делать как под взором Божиим».
Теперь это, казалось бы, противоречит слову святителя Варсонофия Оптинского: «Некоторые говорят, что наука и искусство, особенно музыка, возрождают человека, доставляя ему высокое эстетическое наслаждение, но это не так. Под влиянием искусства, музыки, пения и т. д. человек действительно испытывает наслаждение, но возродить она его бессильна». Опять же, отвечая композитору Пасхалову (который говорил, что музыка оторвала его от всего земного, и он испытывал огромную сладость, слушая великих композиторов-классиков), старец сказал: «Все же эта эстетическая сладость не может заменить религию».
Так, «когда святой равноапостольный князь Владимир уподобляется «купцу, ищущему добрую жемчужину», это сравнение по отношению к нему приобретает особенно глубокий смысл. Подобно мудрому основополагатель, он долго искал истинную, чистую и ценную жемчужину, испытывая различные религии, пока не нашел ее в восточном православии. Ценность этой жемчужины он определил по признаку ее красоты. В последнем для него и для его послов открылось превосходство православной веры, и это, конечно, было не только восприятие внешней эстетики, которой так богата была Византия, дающая в своем искусстве синтез лучших художественных достижения Востока и Запада, но прежде всего духовная красота, сиявшая из-под внешних форм величественного церковного искусства Византии. И в церковном пении, и в иконографии, и в архитектуре Православной Церкви существует особый ритм, служащий отражению вечной небесной гармонии. Церковным наставникам приходилось оттачивать не только свою работу, но и самый свой дух, чтобы подняться на высоту, услышать там небесную музыку и низвести ее на землю. Запечатленный во всем нашем церковном великолепии, это искусство и по сей день служит непосредственным откровением истины Православия. Ее язык гораздо более понятен каждому, чем язык отвлеченных богословских понятий, и через него прежде всего Православная Церковь реализует свою миссию в мире».
Только Бог является истинным Творцом, поскольку только Он может творить из ничего. Человек является творцом лишь производно, поскольку он творит из уже существующего, перестраивая и реформируя элементы, уже созданные Богом. А между тем в этом переустройстве и преобразовании его природы, природы, искаженной и нарушенной грехом, и заключается весь смысл его существования. Ибо в той мере, в какой ему удается преобразовать свою тварную природу в соответствии с Божественным Архетипом, человек позволяет Нетварному Свету Самого Бога сиять через его природу. Человек-художник становится человеком — высшим произведением искусства, человеком-подобием Божьим.
Цель искусства в его первоначальном, истинном контексте и назначении – помочь человеку в работе по гармонизации враждующих стихий его души, найти «музыку души». Ибо «покой души, — говорит святитель Никон Оптинский, — блаженство – музыка, гармония всех душевных сил». «Инструмент есть, рояль раскрыт, готов, перед нами ряд белых клавиш… – Игрока нет. Кто же этот игрок? Бог. Нам должно подвизаться, а Господь по обещанию Своему: "Приидем к нему и обитель у него сотворим" (см. Ин. 14, 23), – придет к нам, и наш инструмент заиграет.».
Со времен Возрождения и особенно со времен романтического движения конца восемнадцатого и начала девятнадцатого веков искусство было абстрагировано от своей первоначальной функции и религиозного контекста. Это позволило войти в него новому, часто демоническому содержанию. Тем не менее, до тех пор пока светское искусство будет стремиться к гармонии (чего, к сожалению, нельзя сказать о многом современном искусстве), оно в ограниченной степени может помочь душе, погрязшей в дисгармонии.
Так протоиерей Лев Лебедев сравнивает явления культуры с «лестницей, по ступеням которой можно спускаться и подниматься... Для тех, кто живет в Церкви и питается ее весьма богатой духовной пищей, влекомый мирской произведения искусства — это движение вниз по лестнице. Но для тех, кто оторван от веры и Церкви, кто часто почти ничего не знает о Церкви, но привык смотреть на писателей, поэтов, художников и композиторов как на своих учителей, произведения светского искусства, прямо или косвенно говорящие в добром духе о Боге и о всем Божественном, высокое искусство может стать шагами вверх по ступеням к вере и Церкви».
В определенный момент, когда душа уже начнет последовательно слышать звуки Божественной Гармонии, она потеряет потребность и вкус к гармониям светского искусства. Так, святой Брендан Мореплаватель однажды был замечен затыкающим уши ватой на концерте ирландских бардов. На вопрос, почему он это сделал, он ответил: «Если бы вы слышали музыку ангелов, вы бы не наслаждались этой музыкой».
Святитель Варсонофий Оптинский говорил о себе: «Хорошая серьезная музыка доставляла мне удовольствие, и я имел всегда абонемент – кресло в партере. Впоследствии, когда я узнал другие, духовные утешения, опера перестала меня интересовать. Когда в сердце закроется клапан для восприятия мирских наслаждений, тогда открывается иной клапан, для восприятия духовных...»
Человеку, для которого открылся этот другой клапан, будет отрадно только искусство Православной Церкви и музыка молитвы. «Об этой музыке [молитвы], – говорит святитель Варсонофий Оптинский, – часто говорится в псалмах:
«Господь – сила моя и песнь моя…»
(Пс. 117,14);
«Буду петь Господу во всю жизнь мою, буду петь Богу моему, доколе есмь.»
(Пс. 103:35).
«...чтобы возвещать гласом хвалы и поведать все чудеса Твои.»
(Пс. 26:7)
Это пение невыразимо. Чтобы получить его, люди идут в монастыри, и они его получают: один через пять лет, другой через десять, третий через пятнадцать, четвертый через сорок. Дай Бог и тебе получить это; по крайней мере, ты на пути к этому».
Однако на пути к этому последовательному пребыванию в музыке души будут дни, когда из-за нашего грехопадения даже музыка и слова Православной Церкви не смогут тронуть нас. Ибо, как сказал Шекспир в «Венецианском купце»:
Гармония подобная живет
В бессмертных душах; но пока она
Земною, грязной оболочкой праха
Прикрыта грубо, мы ее не слышим.
И вот нам приходится аскетически работать над собой, чтобы глубоко и постоянно чувствовать или слышать благодать слова или музыки в своей душе.