И Люба начала свой рассказ. Рассказывала, как смеялись над ней в школе, из-за чего она стала изгоем. Мальчишки ее дразнили, девчонки не хотели с ней дружить. Потом рассказала о своей единственной подружке-соседке. Сошлись они две горемыки. Та тоже и в школе была одинока, да и дома любви не видела. А потом о встрече со своим Алешей.
В этот момент лицо ее разрумянилось, воспоминания были приятны. Люба рассказывала взахлеб, останавливалась на мелочах, часто возвращалась назад и что-то дополняла.
Петр смотрел на рассказчицу и удивлялся, как все, о чем она рассказывала, отражалось на ее лице. Оно то хмурилось, то плакало, то смеялось. Но когда начался рассказ о войне, Люба заплакала. Она даже говорить не могла. Пришлось прервать рассказ, Она спустилась к ручью, умылась, напилась воды. Посидели молча. Люба смотрела на проплывающие в небе облака и казалось, что она где-то далеко отсюда.
Петр не торопил ее. Захочет, продолжит свой рассказ дальше. А может и не захочет сейчас. Люба вдруг словно опустилась с небес на землю и продолжила снова. Теперь уже она не была такая импульсивная, монотонно, словно не о себе, повествовала дальше и довольно быстро добралась до того, как она оказалась на берегу омута.
- Ну вот вроде и вся моя история. Закончила Люба. - Дальше ты уже все знаешь.
Петр задумался. Конечно. война изменила жизни всех людей. Всем было трудно.
- Знаешь, я скажу тебе честно. Ты, конечно можешь на меня обидеться. Не принять мой ответ и остаться при своем мнении, что ты самый несчастный человек. Но я тебе скажу так, тысячи человек тебе бы позавидовали. Родители твои живы. Отец с фронта пришел, можно сказать здоровый, не изувеченный. Ты работаешь на чистой работе. Не месишь грязь со снегом в резиновых сапогах осенью и весной. Мать с отцом разве что не молятся на тебя. Все прихоти исполняют. С жиру ты бесишься. Лишать себя жизни из-за того, что кто-то не сделал так, как ты хотела.
Да ты и сама это понимаешь теперь и стыдишься своего поступка. Согласен, получить похоронку на мужа, это тяжело, очень тяжело. И пережить это трудно. Но сколько таких женщин, которые не меньше твоего любили, лишились своих мужей. Им что, всем строиться и к омуту идти. Да омутов этих для всех не хватит. Прости, что я так жестко тебе говорю. Хочется твою дурь навсегда из головы твоей выбить. Чтоб больше таких мыслей и в помине не было.
Любка сначала вся напряглась, даже побраговела от злости на Петра. Как же так, она ему все рассказала, надеялась на его сочувствие, а он отчитывает ее, хоть бы немного пожалел.
- Тебе что, совсем меня не жалко? - удивленно спросила она.
- Не знаю. Я больше злюсь на тебя, чем жалею. Ты вот Фирке, своей подружке позавидовала. А каково ей было жить с мужиком и знать, что он в ней женщину не видит, только мать для своих детей. Может и хорошо, что тот пожар случился, тюкнул Гришку по голове, что понял он, где его любовь.
Да жалко мне тебя, жалко. Это уж я так для строгости говорю. Запуталась ты, не по той тропиночке хотела идти. Да видно сильный твой ангел хранитель уберег тебя от беды. Ладно, хватит тебя судить. По другому стала думать и слава Богу.
- Давай, теперь твоя очередь рассказывать. А я и не сержусь на тебя. Обидно только, что отчитал ты меня, как маленькую. А мне ведь стыдно, как подумаю чего сотворить хотела. Себя пожалеть хотела. А про отца с матерью не подумала.
Они снова замолчали. Сидели, смотрели, как бежит вода и нет ей никакого дела до людей, до их страданий. Потом Петр повернулся к Любе.
Ладно, теперь моя очередь рассказывать, а твоя слушать. Только ты не перебивай меня, чтоб я не сбился. - и он начал свой рассказ
Рассказ Петра о себе
Я жил в небольшом городке. Работал в школе учителем, немецкий преподавал. Женился. Жена моя, Ксюша, на заводе работала. Жили мы с ней душа в душу. Несмотря, что она только четыре класса закончила. Семья у них большая, детей семеро по лавкам, а Ксюша старшая. Вот и не пришлось ей дальше учиться. Сначала по дому помогала, потом мать работать пошла, а она за няньку. А как подросла, да на завод взяли, так и пошла Ксюша работать.
Мы с ней на заводе и познакомились. Я туда ходил уроки проводил с рабочими. Запала мне в душу девчонка эта. Я уж без нее, можно сказать, жить не мог, а она все стеснялась меня, глаза в пол опустит и стоит. Долго я ее приручал, но приручил. Вот тогда и поженились. Дочка у нас родилась, Сонечка. Перед войной ей два года было.
Как война началась, меня сразу мобилизовали. А поскольку я немецкий знал, то сразу в разведчики определили. Сначала учили. Немец быстро наступал. Я писал Ксюше, чтоб уезжали из города. А она все надеялась, что не допустит Красная Армия немцев до города. Ведь и время было, чтоб уехать, да куда там. Разве вас переубедишь, если чего втемяшится в голову. Вот и она, все писала, что надеется, что скоро остановят врага.
Я то знал уже, что скоро не остановят, многое знал, о чем другие даже не догадывались. Но не мог я ей этого написать. Так и остались они под немцем, не успели уехать. Что там было дальше, я не знал, не мог знать в то время.
Дальше ты представляешь, как развивались события. Мы отступали, потом перелом, мы начали двигаться в обратном направлении. Долго рассказывать, да и не нужно тебе, где мне за это время пришлось побывать. Даже немецким офицером бывал, раскатывал на легковушке по нашим землям, захваченным фашистами.
Потом меня перебросили в партизанский отряд. Отряд действовал в глубоком немецком тылу, недалеко от моего родного города. Ты можешь представить мое состояние. Я просто рвался в разведку в этот город. Так хотелось узнать что-нибудь о своих. Как-то я поделился об этом с командиром отряда. Он задумался, потом огорошил, что будет просить другого разведчика. Опасался, что меня могут узнать местные жители. Нельзя было подвергать опасности разрабатываемую операцию.
Время шло, другого человека в отряд не присылали. Ждать дольше было нельзя и командир был вынужден в город отправить разведгруппу и меня в том числе. Перед отправкой у нас состоялся разговор с командиром. Я получил приказ, что ни в коем случае не должен вступать в контакт с местными жителями. Операция была серьезная, документы на всю группу не вызывали сомнений. Сложно представить, что было бы, если бы мы провалились.
Все получилось удачно. Мы приехали в город не вызвав подозрений, расквартировались. Начали работу. Я должен был работать на железнодорожной станции. В один из дней я увидел, как к эшелону подъехала крытая машина, из нее стали выбираться люди, женщины, дети. И вдруг среди этих людей я увидел Ксюшу, которая всеми силами старалась удержать возле себя девочку. Конечно я понял, что это была Сонечка. Хотя скажу честно, что если бы ее увидел одну, без Ксюши, то возможно и не узнал бы ее. За это время она сильно подросла и изменилась.
Ты представляешь мое состояние. Я видел их и ничего не мог сделать. Мой товарищ, с которым мы вместе работали, понял, что со мной творится что-то неладное. Он взял меня под руку, развернул от платформы и отвел в сторону. Его рука так сжимала мою, что даже кончики его пальцев побелели. Он нес какую-то ахинею про девочек, которые сегодня придут вечером и смеялся. Я понимал, что ничего не смогу сделать. Даже если сорву операцию, выдам себя и брошусь к своим любимым, то не смогу их вырвать из окружения охраны. Товарищ потащил меня вглубь станционного сквера, с силой усадил на скамейку. Убедившись, что нас никто не слышит, тихонько спросил, что случилось, сам же при этом продолжал улыбаться.
Со стороны казалось, что болтают два приятеля. Но внутри у меня все сжималось от боли. Даже своему другу я не смог сказать, что увидел жену с ребенком. Возможно меня тогда бы отстранили от работы. Я сказал ему, что потом все объясню. А еще попросил, чтоб он узнал, куда идет этот поезд и куда отправляют несчастных женщин. Товарищ не мог меня оставить в таком состоянии одного. Он пообещал, что все сделает, только немного позже.
Убедившись, что я могу уверенно стоять на ногах, товарищ отвел меня в дом, где мы квартировали. Там был еще один член группы. Друг сдал меня ему на руки, если так можно сказать, велел приглядывать за мной, а сам пошел выполнять мое поручение.
Вернулся он только вечером, молча разделся, лег на кровать. Я не понимал, что с ним случилось, почему он молчит.
Прошло минут десять, он заговорил. Он все узнал. Поезд отправляли в Германию. В одном из вагонов был ценный груз. Источник и сам не знал, что там такое отвозили. Но немцы очень боялись партизан, боялись, что эшелон пустят под откос. Поэтому прицепили вагон с женщинами и детьми. После того, как меня увели со станции, подъехало еще несколько машин с людьми. И всех погрузили в этот вагон.
Товарищ на какое-то время опять замолчал. Он молча ходил из угла в угол, потом сел на стул. Я понял, что это еще не все, что будет еще что-то страшное. И товарищ продолжил дальше.
Этот ценный груз был видимо настолько ценен, что нашим было важно, чтоб он не попал к фашистам. Часа через три или немного больше после отправки этого эшелона, на станции вдруг началось какое-то движение, немцы забегали, засуетились. Из обрывков фраз можно было понять, что наши самолеты разбомбили этот состав, разутюжили его весь. Налет был столь стремительным, что немцы даже опомниться не успели.
После этого товарищу от греха подальше пришлось уйти со станции. Неизвестно, что там фашисты предпримут. В такой обстановке и нам оставаться было опасно. Скорее всего начнутся обыски, проверки. Не только наша группа разведчиков работала видимо в городе. У нас-то другое задание было. В эту же ночь мы выехали из города.
За эту ночь я поседел. В отряд прибыл совсем другой человек. Только командиру я смог рассказать, что там я видел. Он понял, что здесь оставлять меня больше нельзя. То что я не сорвал столь тщательно разработанную операцию и то было чудом. У меня начались проблемы с головой.
Первым же самолетом меня отправили на большую землю. После обследования меня положили в психушку. У меня начались видения, порой я становился агрессивным. Во время просветления разума, мне становилось страшно. Неужели это навсегда. Неужели я не смогу вылечиться. Меня признали ограниченно годным для службы в армии, демобилизовали и отправили для работы в одну из разведшкол в качестве преподавателя немецкого языка.
Как только я почувствовал, что стал нормальным человеком, прекратились видения и приступы, я стал завсегдатаем военкомата, просился на фронт. Не мог я сидеть спокойно в тылу. Хотелось бить эту фашистскую нечисть.
Петр замолчал. Видимо ему тяжело давался этот рассказ. Люба поняла и засобиралась домой.
- Поздно уже, Петр. В следующее воскресенье я приду снова и ты мне расскажешь остальное.
Она сказала это тоном, не терпящем возражений. Петр даже усмехнулся про себя.
- Видно уж такая она всегда будет. Привыкла, что все ее слушаются. Хорошо. Остальное я расскажу в другой раз.
Они поднялись пошли к тому месту, где встретились. Помахали друг другу и Люба пошагала, прихрамывая домой. Она думала дорогой, что пожалуй Петр прав. Его горе, его судьба, пожалуй, пострашнее будет.