Состав дернулся и потихоньку застучали колеса до-мой, до-мой. Позади остался маленький Алешенька и его беспокойная мама. Ваня был готов в ножки ей поклонится, Ведь благодаря ей он вспомнил свое имя.
Ваня вернулся в вагон, забрался на полку. За время пути он изрядно отлежал свои бока. Иногда приглашал на свое место кого-нибудь снизу, пусть человек полежит. Все время сидеть тяжело очень, как впрочем и лежать. Но сейчас ему хотелось побыть наедине с самим собой.
Алешенька, ласковое имя не выходило у него из головы. Алеша, Алексей, Лешка, Алешенька, он крутил это имя и так, и эдак, надеялся, что вдруг к нему еще что-нибудь прицепится. Но результата не было.
Алеша, теперь уже точно, что Алеша, а не Ваня, решил, что пока никому не будет говорить, что он вспомнил. Да и говорить то особенно нечего. Одно имя, каких по стране тысячи и тысячи. Едет он под именем Ивана, так и будет ехать дальше. Ну а уж на месте будет проситься, чтобы его направили к врачу, к настоящему специалисту. Алеша понимал, что только настоящий врач, разбирающийся в медицине, сможет ему помочь. Он все еще надеялся, что на месте разберутся быстро и вся процедура проверки долго не затянется.
Чем дальше вглубь страны продвигался поезд, тем чаще его стали встречать женщины. Непонятно, как так получалось, откуда они узнавали, что в этом составе везут людей, освобожденных из фашистского плена. Женщины приносили узелки с немудреной едой, и пробегая вдоль состава кричали фамилии, имена в надежде, что вдруг да откликнется родной человек.
Бывшие пленники всеми правдами и неправдами, доставали клочки бумаги, карандаши, писали свои домашние адреса, просили этих женщин, разыскивающих родных, написать письмо своим, что живы они, что везут их для проверки, пока неизвестно куда. Алеша завидовал этим людям. Не знал он, куда писать, кому, кто его ждет. А может и не ждет уже никто.
Ночами ему стала сниться женщина. Она стояла далеко от него и махала белым платком, словно прощалась. Алеша силился увидеть ее лицо, но как только приближался к ней поближе, просыпался. Он ругал сам себя, зачем проснулся, почему не встретился с ней хотя бы во сне.
В очередной раз поезд остановился. Алеша смотрел в грязное, почти слепое окно, стараясь хоть как-то определить, где они стоят. И вдруг по вагону пронеслась команда.
- Выходи строиться! С вещами.
- Приехали.
Людей построили в колонны. Совсем как у немцев было. Те же конвоиры с обеих сторон. Только собак нет, да лающих фашистских голосов. Проходя мимо станционного вокзала, Алеша прочитал “Станция Узловая, Тульская область.” Видимо это и есть конечный пункт назначения.
После долгого лежания, ноги совсем не хотели слушаться. Но конвоиры строго следили, чтобы люди не расслаблялись. Он покрикивали на тех, кто начинал отставать. Правда окрики эти были не такие уж злобные, но все равно больно хлестали душу. Не ласково их встречает родная земля.
Шли долго. Уже начинало смеркаться, когда впереди замаячили строения. Широко распахнутые ворота, территория обнесенная колючей проволокой, низенькие бараки за ней. Когда колонна заходила в лагерь, Алеша на воротах прочитал надпись, написанную мелом крупными буквами “Входящий, не грусти, выходящий, не радуйся!”
Оптимизма эта надпись не добавила.
Людей развели по баракам. Неприглядная картина предстала перед вновь прибывшими. Низкое, мрачное помещение, нары с голыми досками, спертый воздух, дышалось с трудом. Неужели им здесь придется жить. Да в стойле на ферме у Хартманна лучше было. Там хотя бы воздух свежий и мягкая соломенная подстилка.
Конвоир объявил, что ужина сегодня не будет. На них не рассчитывали. Но выдадут сухпаек. Вскоре пришли два солдата, сначала выдали каждому по куску хлеба, а затем налили по кружке кипятка. Измученные долгим переходом все быстро заснули.
Нет, не была радостной встреча с Родиной. Не думал Алеша, что так будет. Разве виноваты люди, что попали в плен, или были угнаны на работу в Германию. Разве виноваты они, что не умерли в неволе, а остались живы.
Так началась жизнь Алеши в проверочно-фильтрационном лагере. Случайно он познакомился с одним из конвоиров. Сошлись с ним. Оказалось что тот тоже из военнопленных. Но попал сюда в сорок четвертом году из финского плена. Вначале, как и большинство бывших пленных, трудился здесь на шахте, в забое. Но потом, когда проверили, что он в плен попал раненым, без сознания, его посчитали благонадежным и определили в конвоиры.
- Раньше, еще до меня, в войну, эту фильтрацию быстро проходили. Большинство сразу же на фронт отправляли. Сейчас же на фронт не нужно отправлять, торопиться некуда. А людей держат здесь, как рабочую силу. Придет приказ свыше, что нужно столько то человек на строительство, так сразу и отправят.
- А домой? Домой кого-то отпускают. - взволнованно спросил Алеша. Его вовсе не вдохновляло, что кто то будет решать за него, где ему работать и жить.
- Отправляют, но очень редко, - грустно вздохнул конвоир. - Говорят, что скоро все эти фильтрационные лагеря прикроют. Тогда тем, кто останется, еще хуже придется. Тогда ГУЛАГ будет командовать.
- Знаешь, Роман, а вот как бы мне попасть к врачу, Хочется память свою восстановить. Не могу я жить, не зная кто я.
Роман, так звали этого конвоира, задумался. Был здесь лазарет. Чисто формально был. О больных никто и не думал. Умрут, значит такая судьба у них. Но случалось, что попадали в тот лазарет люди. Говорили, что лечат там и вылечивают. Только вот как туда попасть. А командует там врач, вроде как из самой Москвы. До войны шишка большая был, да не повезло, в плен попал, а затем сюда. Так и оставили бедолагу здесь работать. Ходили слухи, что пишет он научную работу, поэтому и больных берет только по своему профилю.
- Я постараюсь все узнать. Может чего и выйдет. - проникся к Алеше Роман. Жалко ведь парня.
Для своей работы доктор заказал киноаппаратуру у лагерного начальства и киноленты немецких исследований. Собственно за этими лентами и отправлялся врач в свое время, да в плен угодил. Наша разведка сработала, добыли то, что нужно было и доктора через некоторое время вызволили. Но бдительность НКВД не позволила беспрепятственно продолжить работу человеку, побывавшему у немцев. Отправили несчастного в лагерь. Пусть уж лучше под их надзором в лагере своими научными работами занимается.
Доктор рвал и метал. То ли в дороге повредили, то ли изначально аппарат неисправен был, но ничего не работало. Гром и молнии сыпались на всех, попавших под его руку в этот момент. Вот и Роме досталось ни за что ни про что, вроде как он не уследил.
Вечером обескураженный Рома поделился Алеше, какой несносный характер у этого доктора. Из-за какого-то аппарата готов всех переубивать. Тоже мне, доктор называется.
Разговор о киноаппарате как-то странно подействовал на Алешу. У него прямо руки зачесались потрогать его. Ромка долго сопротивлялся, но потом решил, что ничего не случится, если Алеша посмотрит на это чудо техники. Он ничего не стал говорить доктору про Алешу, только сказал, что тот вроде немного разбирается.
Ждать, когда привезут другой, доктору было выше его сил. Поэтому как за соломинку ухватился он за маленькую надежду и велел привести Алешу. Ромка даже не думал, что так все получится. Ему стало страшно. Что сможет сделать Алексей, если ничего не помнит. Но деваться было некуда. Сказал “а”, говори и”б”.
- Ты хоть только не сломай там еще чего-нибудь, - предупредил он Алешу.
Доктор с недоверием посмотрел на Алешу. Он уже пожалел, что ввязался в эту авантюру. Надо было отослать аппарат обратно и затребовать другой.
- Ты только аккуратнее - пробурчал доктор.
Алеша кивнул головой, молча подошел, внимательно присмотрелся. Потом вдруг быстро начал откручивать детали, а потом снова прикручивать. Прошло совсем немного времени и аппарат вдруг застрекотал, заработал. У Ромки аж глаза на лоб полезли. Когда Алеша начал манипуляции, сердце Ромки скатилось куда-то вниз.
- Все, подвел ты друг меня под статью. - Подумал он.
Доктор пожимал Алешину руку и благодарил. Рома решил, что это самый подходящий момент.
- Знаете, доктор. А ведь у этого парня всю память отшибло. Он ничего не помнит.
- Как? А как же это? - он показал рукой на работающий аппарат.
- Не знаю. Видимо голова не помнит ничего, а руки помнят. - смущенно ответил Алеша.
- Где ты сейчас работаешь?
- Где все, пока на стройке. А там куда пошлют.
- Я возьмусь лечить твой случай. Он как раз подходит для моей темы. Очень интересно. Я договорюсь с руководством.
Через несколько дней Алешу определили в лазарет. Только там он рассказал доктору, что вспомнил свое имя и о странном сне, который видит очень часто.
Шло время. В лагере Алеша встретил Новый год, сорок шестой. Лечение продвигалось медленно. Доктор злился на себя, на свою беспомощность. Для получения результата и одобрения его научной работы, ему просто необходимо было, чтоб парень все вспомнил.
Лагерное руководство озаботилось тем, что лечение затянулось неоправданно долго. Было приказано закончить этот опыт.
Как и говорил раньше Роман, еще с прошлого года один за другим закрывались фильтрационные лагеря. Вот и этому предстояло срочно закончить фильтрацию бывших пленников. Доктора отправляли в Москву, где он должен был продолжать свою научную работу. Алексею предстояло вернуться в барак, продолжать работать на строительстве новой шахты.
Он совсем сник. Уже было известно, что лагерь теперь будет исправительно-трудовым, станет частью действующих лагерей системы ГУЛАГ. Доктор решился на крайний шаг. Он написал ходатайство об освобождении Ивана и направлении его в Москву для продолжения исследовательской работы. Он надеялся, что на свободе, в привычной для нормального человека обстановке, к нему и память вернется быстрее.
В этот раз Алеше повезло. В последний момент ходатайство было подписано. Он вместе с доктором поехал в Москву. Друзей в лагере у Алеши не было. Не сложилось. Только Роман, которому он был бесконечно благодарен. На прощание они обнялись. Алеша записал адрес Романа и пообещал, что как только он определится, так обязательно напишет ему. А еще Алеша все время вспоминал Надин адрес. Он его помнил наизусть, записывать не надо.
Руководство лагеря для доктора даже машину выделило, чтобы довезти до станции. Конечно и Алеша поехал вместе с ним. Вечером поезд увозил их в Москву. Для доктора и Алексея начинался новый этап жизни.