Глава 74
Когда лифт останавливается на втором этаже, – у меня ощущение, что он движется со скоростью черепахи, – и его двери раскрываются, Данила кричит в коридор:
– Скорее, сюда! Нам нужна помощь!
Из ближайших дверей тут же выходят два врача и подходят к нам.
– 33 недели, отошли околоплодные воды, кровотечение, началось почти 30 минут назад, – объясняет Береговой одной из них.
– И что же, вы приехали только сейчас? – смотрит она на меня и хмурится. – Да вы понимаете вообще, что делаете?
– Мне что, надо было… позволить пациенту… умереть в операционной? – тихо спрашиваю я.
Врачи переглядываются, одна что-то шепчет другой, и та удивлённо прикрывает на секунду рот ладонью.
– Скорее, сюда! – кричит она в коридор.
На её голос отзываются медсёстры, меня укладывают на каталку и сразу же везут в процедурную, где начинают проверять посредством УЗИ.
– Частота сердечных сокращений плода медленно снижается, – неонатолог смотрит на меня. – Это у вас первенец?
– Да.
– Нужно делать экстренное кесарево сечение, – произносит немолодая врач (на вид ей около 55) строгим голосом.
Я в панике смотрю на Данилу.
– Успокойся, Элли, всё будет хорошо, – и переводит взгляд на врача. – Ты среди своих. Я присмотрю за ней.
Он берет меня за руку, успокаивающе гладит по плечу. Я лежу, пребывая в странном состоянии. Вроде бы всё вижу, слышу, сознаю. Но кажется, будто окружающее меня пространство и люди, – это сон наяву. Довольно непонятное и неприятное ощущение.
– Как вас зовут, простите? – спрашивает Данила доктора.
– Барченкова Людмила Владимировна, – отвечает она. – Я неонатолог, но еще и акушер-гинеколог. По совместительству, так сказать.
– Очень приятно познакомиться, а я…
– Я вас знаю, – улыбается врач. – Вы Данила Алексеевич Береговой, а вы, – она смотрит на меня, – завидущая отделением неотложной помощи Эллина Родионовна Печерская.
Моей измученной душе становится полегче.
– Не волнуйтесь вы так, – говорит Людмила Владимировна, и её голос становится по-матерински ласковым. – Всё будет хорошо, мы вам поможем.
– Спасибо, – шепчу в ответ, ощущая, как слёзы радости бегут из уголков глаз и, промчавшись по щекам, попадают прямо в ушные раковины. Это неприятно и забавно одновременно.
В этот момент у меня начинается схватка. Очень сильная. Кричу, поскольку не могу иначе: ощущение такое, словно матку кто-то схватил сильными пальцами, и сначала сдавил с обеих сторон, а после начал выкручивать, будто выжимает тряпку. Боже, как больно! Данила что-то шепчет, но я почти ничего не слышу. Стараюсь не заорать на всю клинику, и после первых двух выкриков сжимаю зубы и терплю, терплю… Постепенно всё стихает, я обессиленно кладу голову на подушку. По лицу струится пот.
Вдруг в дверях процедурного кабинета появляется Гранин. На его лице отражается весь спектр человеческих эмоций: растерянность, страх, привязанность, гнев и, наконец, ужас от происходящего.
– Никита Михайлович, сейчас не самое подходящее время, – встаёт Людмила Владимировна и преграждает ему путь. – Пожалуйста, покиньте помещения.
Он смотрит на неё, подняв брови.
– Да вы вообще… Понимаете, с кем говорите?!
– Конечно. Вы – главный врач нашей клиники. Но я здесь выполняю свои профессиональные обязанности, и вы мне мешаете.
– А он, – Гранин тычет пальцем в Данилу, – не мешает?!
– Я её привёз, – хмурится Береговой в ответ.
Но Гранин упрям, как стадо ослов, и не собирается сдаваться.
– Значит, так. Происходящее касается моей девушки и нашей дочери!
Людмила Владимировна делает паузу в своём движении (она собиралась, кажется, грудью выдавить Никиту из помещения) и смотрит ошеломлённо сначала на него, а потом на меня.
– Хорошо, Никита Михайлович, – сдаётся неонатолог.
– Докладывайте.
– Сейчас Эллине Родионовне сделают эпидуральную анестезию, и я обещаю вам, что мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вашей дочери.
Барченкова выходит, и мы остаёмся втроём.
– Данила, выйди, – коротко приказывает Гранин.
– Нет, – твёрдо отвечает Береговой, продолжая поглаживать держать мою ладонь. Я умоляюще смотрю на него и качаю отрицательно головой. В моём взгляде только одно: «Пожалуйста, не оставляй меня с ним!» Данила видит это и кивает.
– Данила Алексеевич, а ты берега, часом, не попутал? – угрожающе спрашивает Гранин. – Тоже напомнить, кто ты, а кто – я?
– Деменцией и потерей памяти не страдаю, – сухо отвечает Данила. – Элли попросила меня быть рядом, я от своего решения отказываться не собираюсь.
– А без работы остаться не боишься?
Повисает пауза. Рука Берегового чуть сильнее сжимает мою ладонь. Через это прикосновение я ощущаю: ещё немного, и он встанет, а потом врежет Гранину по морде, и тогда всё. Увольнение, чёрная метка, конец карьеры. Нельзя этого допускать! Потому сама уже держу Данилу.
– Не боюсь, – отвечает он.
Гранин открывает перекошенный от злости рот, чтобы сказать нечто нелицеприятное. То ли мне, то ли Береговому, а может сразу обоим. Но появляется анестезиолог, с которым я была в операционной ещё 15 минут назад, и ставит капельницу.
– Успокойтесь, Эллина Родионовна, через минуту вы уснёте, – успокаивающе говорит он мне. – Начинайте считать от десяти до одного.
– Десять…
Гранин подходит ко мне и берет меня за свободную руку. Его лицо смягчается.
– Девять.
– Всё будет хорошо, милая, я обещаю тебе.
– Восемь…
Он целует меня в лоб:
– Я буду рядом.
– Семь…
Он обращается к одному из врачей.
– Нет, не делайте этого… – слышу её протест, а потом погружаюсь в темноту.
Без снов.
***
Я медленно просыпаюсь и вновь обретаю контроль над своим телом. Ничего не болит, и это кажется мне немного странным… Но поднимаю глаза к потолку и думаю: «Господи, спасибо тому, кто придумал эпидуралку!» Не знаю, смогла бы я выдержать без неё. Знаю, что миллиарды женщин рожали до меня и сами, да ещё во времена, когда единственной анестезией была простая вода, но… так сложились обстоятельства.
Слегка шевелю одной рукой, второй. Пальцами ног. Свет сверху больно бьёт по глазам, он слишком яркий, и мне требуется несколько попыток, прежде чем смогу держать глаза открытыми. Вижу, что Гранин и Данила Ной стоят в углу палаты и о чем-то говорят. Не понимаю, о чём, но обма мужчины не выглядят счастливыми.
У меня колет в области сердца. Нехорошее предчувствие.
– Привет, – слабо говорю я, и они оба тут же поворачиваются ко мне и подходят.
– Привет, – Никита присаживается возле койки и берет мою перевязанную руку.
Я тяжело сглатываю, горло жжёт.
– Воды, – прошу, и Данила протягивает бутылку с соломинкой.
Делаю несколько глотков, и становится намного лучше, хотя голова ещё не совсем ясная.
– Где она? – перевожу взгляд с одного мужчины на другого. Они молчат, и мне становится страшно. – Где моя дочь?! – повторяю вопрос на повышенном тоне, готовая разрыдаться, – к горлу подступает нервный ком.