Оля была очень умной девочкой. Очень умной и очень взрослой. Дети, которых не любят, вообще очень быстро взрослеют. Мозг постоянно решает много задач, чтобы помочь выжить маленькому взрослому человеку. Естественный отбор, что ли? Она НЕ ВОЗНИКАЛА, не просила игрушки и сладости, в школе находилась до закрытия, делая уроки на продленке, посещая кружки и секции, приходила домой около шести вечера, быстро доедала содержимое тарелки, благодарила маму Галю и уходила в свою норку, где читала до десяти вечера. Оля научилась ухаживать за собой самостоятельно: сама стирала форму, пришивала воротничок и аккуратно отпаривала передник.
Но – не помогло.
Подвел папа Гена. Видимо ему так невыносимо было существовать в семье, что он тоже стал задерживаться на работе, возвращаясь домой около одиннадцати вечера. Оля его целый год практически не видела. Зато отлично слышала, как все громче и громче кричит и скандалит мама Галя. Она кричала, визжала, выражалась нехорошими словами, и за нее было ужасно стыдно. Оля старалась утром не заходить на кухню и комнату родителей. Тише мыши она прокрадывалась в ванную, чистила зубы «поморином», одевалась и ускользала на улицу, где целый час гуляла по улице. Натощак. Встречаться на кухне с мамой Галей не хотелось.
Перед уроками она заходила в столовую, где всегда на колченогом столике в углу помещения стоял целый бак кипяченого молока и поднос с хлебом. Оля наливала полный стакан еще горячего молока, посыпала хлеб солью и не торопясь, с наслаждением завтракала абсолютно бесплатно. Стыдно не было. В столовой, кроме нее всегда сидели пятеро-шестеро ребят разных возрастов. Руководство школы тактично объясняло наличие бесплатного молока хорошим аппетитом учащихся, занимавшихся в секции по плаванию в бассейне с шести утра. Где им успеть просто чаю попить? Школа была со спортивным уклоном, поэтому директора никто не дергал за «ненормативное дополнительное питание». Сам же директор, Василий Петрович Горбыль, знал на самом деле, для кого был поставлен этот бачок. «Домашние» дети обычно терпеть не могли молочные пенки, предпочитая молоку чай, а лучше всего холодненький компот с булочкой с изюмом. Эти же – надувались сытным молоком. Некоторым, кроме молока, больше питаться было нечем: родители больше думали, где водку достать, а не питание для отпрысков.
Он, старый учитель, сразу вычислял, в каких семьях неладно, и ставил вопрос на педсобрании и родительском комитете. Горбыль, как старый коммунист, свято верил, что школа выполняет святую миссию – воспитывать поколение настоящих советских граждан. И в том, что из многих детей не всегда получаются настоящие советские граждане, виновата, прежде всего, школа. И задача педагогов – контролировать и общественную, и семейную жизнь каждого ребенка. А это значит – воспитывать нужно не только детей, но и родителей. Потому с нерадивыми папашами и мамашами, с семьями, попавшими в беду – велась кропотливая, вдумчивая работа.
Горбыль заметил эту девочку недавно. Оля Красильникова считалась девочкой из благополучной семьи. Родители, потерявшие родного ребенка, сразу же удочерили Олю. Галина Владимировна и Геннадий Сергеевич внушали уважение – молодцы. И тут – такой пердимонокль. С чего это благополучная Оля подъедается в столовке прямо с утра? Василий Петрович взял на заметку этот случай – нужно проверить обстановку в семье. Поварихе же тихонько шепнул:
- Дарья Прохоровна, булочки испеклись? Хорошо. Выдай ребятам вместо хлеба сейчас. И на завтра, и на послезавтра, и на все последующие дни выдавай дополнительно. Проведи по накладной, как списанные. С нас не убудет, а ребятишкам приятно.
Красивая, сама похожая на сдобную булочку, Дарья Прохоровна, хотела сказать, что давненько практикует такой способ подкормки тайком от начальства, но вовремя прикусила язык. Самовольства директор не терпел.
Оля же, легко вписавшись в новые условия, и решив проблему питания таким нехитрым способом, записалась в спортивную секцию по плаванию. Занятия начинались с пяти вечера, так что домой можно приходить было только на ночевку. Об этом Оля скромно сообщила маме Гале. Та, услышав, что ребенок не болтается на улице, а вполне легально занимается в внешкольное время, выдохнула. Позориться ей не придётся. Она исправно, не забывая, выдавала каждое воскресенье Оле три рубля, шестьдесят копеек на неделю – чтобы у учителя не возникало никаких вопросов. На этом забота мамы Гали заканчивалась. Оля чувствовала себя почти счастливой. Личная жизнь мамы Гали и папы Гены больше ее не касалась.
Если не учитывать выходные дни. Суббота и воскресение воспринимались Олей, как каторга. Галя и Гена с упоением скандалили, даже посуду били. Причину истерик Оля поняла – папа Гена завел себе «любовницу». Мало того, папа Гена собрался покинуть маму Галю. Папа Гена оказался банальным предателем. В одно из воскресений он собрал чемодан и ушел из дома навсегда. Галя рыдала и выла очень громко. Оля, почуяв, что вспыльчивая Галя обязательно «пройдется» и по ней, поспешила улизнуть на улицу.
Первым делом, Оля пошла к подружке Светочке. Гостить у Светы она не любила. Смотреть на то, как ласкают и балуют подружку, было невыносимо. Оля всегда старалась вытащить Светку на улицу. Погода стояла чудесная, светило ласковое солнышко, у Светки с собой была резинка для прыгалок, поэтому подружки проскакали до самого вечера, пока Светка не начала канючить, что голодная.
Пришлось расставаться. Ноги не несли домой. Не ночевать же на улице, в конце концов? Оля с трудом взобралась на второй этаж, открыла дверь ключом, нанизанном на грубый шнурок, разделась и прошмыгнула в свою комнату. Не успела она юркнуть под одеяло, как дверь детской распахнулась и в помещение влетела мама Галя. Глаза у Гали светились безумием, волосы всклокочены, а из раскрытого рта несло вином.
- Где шлялась, ты, дрянь? Что ты вечно шляешься? Тебе тоже со мной душно, да? Тоже плохо? – она стянела с Оли одеяло и начала лупить ребенка наотмашь, схватив за волосы, - душно, да? Я такая истеричка, говоришь? Да?
Оля так испугалась, что даже не закричала. Она сжалась в клубочек, покорно принимая ожесточенные удары мамы Гали. А потом мама Галя рыдала у кровати и просила прощения.
- Он ушел, Оленька, бросил нас, предал, понимаешь? Там, у той, у другой бабы, ребенок родился! Вот он и ушел! А-а-а-а-а-а! Ы-ы-ы-ы-ы-ы! – вся в слезах и соплях, мачеха подвывала и раскачивалась из стороны в сторону, как маятник.
Оле было очень жалко маму Галю. Она слезла с кровати и обняла всклокоченную голову пьяной женщины тонкими, в синяках, руками.
Утром Галя, увидев синяки и щипки на теле ребенка, позвонила в школу и сказала, что дочка приболела. Оля неделю сидела взаперти, после чего Галя притащила фиктивную справку, говорившую, что дочка перенесла ОРЗ. Никто ни о чем не узнал. Мама Галя опять прекратила обращать внимание на Олю – ее увлекла интересная, полная скандалов и сплетен жизнь. Она нажаловалась в партком на мужа, бросившего семью, подала на алименты, вытребовала вынести неприятную ситуацию на партсобрание.
Теперь она была героиня! На коне! Подавляющее большинство женщин перешли на сторону Галины: как же! Несчастная баба, ребенок погиб! Так она не побоялась, осчастливила сироту! А муж, поганец, трусливо сбежал. И не просто так, а к другой! И там прижил ребенка! Позор Гене! Позор разлучнице! Ату их!
Гена стоял на сцене красного уголка, пришибленный, потный, бордовый. Вынесли вопрос, чтобы выгнать его из партии и понизить в должности. Мать его ребенка не пощадили – вызвали так же, не подумав, что от потрясений у нее пропадет молоко. Разгневанным работницам удержу не было – если бы не председатель собрания и остальные члены комиссии, несчастную разлучницу разорвали бы на клочки.
Галя не сидела – восседала. Глаза ее сияли, она была пьяная без вина! Месть Галины оказалась мощной и сногсшибательной, как огромная волна цунами. Гена был из мастеров переведен в простые рабочие. Из партии его пока не исключили. Поставили на вид. Объявили строгий выговор за антиморальное поведение и лишили квартальной премии. А еще обязали прилюдно попросить прощения у брошенной жены!
В абсолютной тишине Геннадий взглянул в глаза Галине и попросил у нее прощения. Даже на колени встал, чем возмутил правление. Но бабы… Бабы млели! Где еще покажут такое зрелище? Разговоров на целый год! Некоторые Гену даже пожалели (тайком, про себя). Они бы и разлучницу на колени поставили, да мужики взбесились – им такие концерты даром не нужны.
Галя сверкала глазами и наслаждалась победой. Правда, мужнино: « Я тебя Галя уважаю, но не люблю и поэтому не вернусь» слегка подгадило ей настроение, но все-таки… Вечером мама Галя отпраздновала победу бутылкой вина и до полуночи не давала спать Оле. Она хвасталась и рассказывала Оле о своей победе, грозила кулаком воображаемому Гене и говорила все время:
- Как я его, а? Слыхала, Ольга, как я его, а?
Угрозы закончились мутными, пьяными слезами, и Ольга снова гладила маму Галю по косматой голове и клевала носом.
Так и жили. Мама Галя попивала, потом ругалась и плакала. Папа Гена иногда встречался Ольге на улице. Он катил коляску впереди себя, и, завидев дочку, краснел, смущался и сворачивал на другую сторону улицы. Оля не обижалась – отрезанный ломоть. Она тоже отводила взгляд и забегала в булочную, где покупала хлеб и батон.
Теперь пришлось кое-какие кружки забросить, на них не хватало времени. Маме Гале пришлось перевестись на тяжелый труд, чтобы получать зарплату побольше. Теперь она работала по сменам, оставив Олю на хозяйстве. Оля справлялась хорошо: варила картошку или макароны, перемешивала варево с тушенкой – вот и обед. Мама Галя от непривычной усталости привередливой не была. Смены у нее были по двенадцать часов. В день, и в ночь. Отработав в день, мама Галя пила водку. Перед ночью пить боялась. А в отсыпной снова отрывалась, но не смела прикасаться к спиртному в последний выходной. Так и повелось: Галя была пьяна через день.
Ольга вздыхала, но терпела. Деваться было некуда. Директор как-то раз вызвал Олю к себе и начал болтать с ней про житье-бытье. Оля сразу навострила уши: если она расскажет правду, маму Галю лишат родительских прав, а саму Олю отправят в детский дом. Детского дома Оля боялась до ужаса, пьяная мама Галя наплела такого, что даже думать о детском доме было страшно.
- Все у меня хорошо, Василий Петрович, - сказала она, глядя на Горбыля честными глазами.
- Ну а мама как? Ей, поди тяжело одной, без мужа-то? – допытывался директор.
- Ничего ей не тяжело, - отвечала Оля, - у мамы Гали я есть!
Горбыль отстал. Что-то тревожило его, царапало душу, но ответ Оли успокаивал: не сдаются мать и дочь. Повезло Галине с Олей. «У мамы Гали есть я» - молодец девчуха. Почему только «мама Галя». Тревога его не покидала. Но каждый день в школе масса хлопот и дел одолевали. Директор отвлекался постоянно, и Ольгу все больше и больше упускал из виду.
А Оля считала годы: семь лет осталось, шесть, четыре, два… Она ждала, когда же повзрослеет и уйдет из этого дома, жизнь в котором с каждым годом становилась все хуже, и хуже.
Автор: Анна Лебедева