Солнце село за полупрозрачную белую пелену, и вечер с каждым часом становился всё плотнее. Широкое Марсово поле далеко внизу прозябало под мелким моросящим дождём.
— Женя, вы тоже здесь?
Девушка повернулась медленно, задумчиво, как будто оклик донесся до неё сквозь густой туман. Профессор Рабье сосредоточенно смотрел в тонкое лицо знакомой студентки: оно оставалось неподвижным.
— Я вам помешал?
— Добрый вечер, профессор. Сегодня холодно. Почему вы здесь?
Ветер заглушил тихий голос, но профессор легко угадал вопрос:
— Я часто поднимаюсь на башню, смотрю на огни. Вечерний Париж восхитителен.
Будто услышав его слова, миллионы фонарей по всему городу разом зажглись, озарив дождливую дымку. Женя опустила печальный взгляд и медленно кивнула.
Профессор Рабье не сводил со студентки настороженного взгляда, стесняясь нарушить её грустное уединение. Он чувствовал, что ему нужно быть именно здесь, именно в этот час и в эту минуту; что-то говорило ему, что здесь, на вершине Эйфелевой башни, у него есть своя роль — небольшая, но очень важная. Поэтому он не ушёл:
— Жалко, что вы не были здесь в июне — на Марсовом поле цветут самые душистые липы.
— Да, наверное, — Женя неподвижно посмотрела вниз, и вдруг добавила, — я из Липецка, у нас на гербе липа.
Какое-то время они стояли молча. Затем профессор спросил:
— Ваша стажировка закончилась. Теперь вы поедете домой?
Ему показалось, что восковое лицо дрогнуло — конечно, только показалось, из-за тонких нитей дождя. Девушка, не отрываясь, смотрела на восток.
— Нет, не домой. Я еду в Марсель.
Она покачала головой, легонько стряхивая с себя оцепенение.
— Видите ли, профессор, я выхожу замуж.
— О-о! И кто же счастливчик?
Металлическая конструкция тихо зарокотала под напором ветра, и звук слился с именем.
— Эркюль Рене.
— А, это очень и очень хороший студент! Я вёл семинары в его группе, он, — как вы это говорите... — славный малый! — оживлённо заметил француз, улыбнувшись во всю ширину своего доброго полного лица. — Поздравляю вас, Женя!
Девушка оглянулась на него с тихим «спасибо». Он подошёл к мокрым перилам и посмотрел вниз на блестящий в осеннем дожде город.
— У вас на родине тоже дождь?
— Наверное, уже снег.
Далёкий Париж двигался и жил. Но в эту минуту профессор ярче и полнее ощущал движение в душе хрупкой девушки, стоявшей рядом. Он снова пристально посмотрел на неё: смерил взглядом слабую фигуру, без сил опирающуюся на перила, замёрзшие руки и лишённое краски лицо. Женя прерывисто вздохнула:
— Через неделю там уже всё будет завалено. У нас всегда так плохо чистят снег, — она горько усмехнулась, как будто всхлипнула.
Чуткое сердце профессора кольнула догадка. Оно сжалось от сочувствия, неожиданно осознав всю тяжесть выбора, который девушке пришлось сделать.
— Женя, вы знаете, что вашего жениха зовут Геркулес? — он продолжил, заметив интерес в её взгляде. — Эркюль — это по-французски Геркулес.
Она улыбнулась, и профессор улыбнулся в ответ.
— Похож, правда? Некоторые имена так подходят их обладателям. Рене всегда напоминал мне Геркулеса: такой же могучий, сильный, полный жизни.
Женя заморгала и провела рукой по мокрым от измороси щекам. После недолгого молчания она спросила:
— А я кого-нибудь напоминаю?
Профессор не ответил. Он теперь тоже смотрел на восток и, казалось, сквозь серую пелену видел то, на что с такой тоской смотрела Женя.
— Женя, вы слышали об Антее? — девушка сдвинула тёмные брови и покачала головой, не отрывая взгляд от горизонта. — Настоящий силач, сын богини земли. Никто не мог понять, откуда Антей черпает свои силы. Но Геркулес поднял Антея, высоко-высоко над землёй. Как только ноги Антея оторвались от матери-земли, силы навсегда покинули его.
Теперь Женя тоже смотрела на профессора. По её влажным глазам он видел, что она поняла его намёк. Её губы подрагивали. Наконец, она тихо спросила:
— Профессор, но ведь правда, что мы все живём ради любви?
— Конечно, правда, — с теплотой в голосе ответил профессор Рабье.
— Значит, если тебе повезло встретить любовь, ни в коем случае нельзя её потерять — каких бы жертв это ни стоило?
— А иначе никак.
Профессор наклонился к дрожащей Жене и положил большую мягкую руку на её плечо:
— И только что благодаря вам я увидел такую любовь, равную которой ещё никогда не встречал — а мы, французы, знаем в ней толк.
Женя снова посмотрела куда-то вдаль, на восток, и одними губами прошептала:
— Мы, русские, тоже.
По Жениным щекам текли слёзы, смешиваясь с мелкими каплями дождя и капая с подбородка. Всё лицо её ожило, словно глубокие мысли, раздирающие её душу, разом всплыли на поверхность. Оно, будто штормовое море, двигалось в буре эмоций — мгновение, а может, два — и вдруг успокоилось в уверенном и непоколебимом решении.
— Спасибо вам, профессор.
Женя скрылась на лестнице, и какое-то время профессор Рабье слышал её гулкие шаги по металлическим ступеням. Затем он долго смотрел вниз, высматривая среди крохотных точек Женю. В какой-то момент ему показалось, что он её нашёл: она уверенным шагом двигалась на восток, к студенческому общежитию — а может быть, и дальше.
***
Под Рождество в университет пришла поздравительная открытка на имя профессора Рабье. Раскрыв её, он очень обрадовался и куда-то убежал, растроганно вытирая глаза. Удивлённым коллегам ничего не оставалось, кроме как рассматривать марку на пустом конверте: тонкое дерево липы, держащееся корнями за ярко-зелёный холм.
---
Автор рассказа: Дарья Лысенко
---
Кровь от крови моей
Алла наконец-то добралась до автостанции. Можно было не волочить тяжелые сумки, вызвать такси и доехать с ветерком. Можно было вообще никуда не ехать – дочка и сама в гости приехать в состоянии, не сахарная.
Но… Она так измучена работой, ее девочка. Работой, большим городом, бесконечной чередой дел – весь мир взвалила на себя Маринка, хрупкая Маришка, Марочка, Маруся… Когда она успела повзрослеть, ее маленькая дочка?
***
Тогда и успела. Она всегда была самостоятельной, с детства. Она всегда пыталась помочь родителям, таким же, как и она сама сейчас, измученным, загнанным, усталым. А потом она полюбила… И что? Аллу ждало лишь беспросветное будущее – расплата за любовь. Господи, как звучит пафосно: расплата за любовь… Соседка Варвара, простая баба, родная душа, говорила тогда:
- С жиру бесишься? Хрен на блюде тебе подай! Мужик ей не такой! Какой есть, такого и терпи! Думаешь, больно сладко одной? Одной, да с девкой на руках? Думаешь, сладко?
Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно – как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
- Ты ненормальная! Ты – дура непроходимая? За что? А ребенок – как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! – кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут – раз, и уперлась: уходи! Кретинка!
Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь – благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты – ничто, народ – все! Лозунги родителей – учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья – школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
- Семья – школа! А лучше «Школа - это семья» - говорил он.