Глава 23
Когда-то попасть в кабинет главврача мне ничего не стоило. Его секретарь никогда не останавливала меня, зная прекрасно, что доктор Печерская по пустякам руководителя тревожить не станет. Но времена изменились. Осип Маркович Швыдкой ушёл на пенсию, и вместе с ним его верная помощница. Теперь в приёмной восседает смазливая Ольга Васильевна Тихонькая, как следует из таблички перед монитором.
«Интересно, кто сюда притащил эту куклу? – думаю, глядя на неё. – Надо бы у Марины Арнольдовны поинтересоваться». И попутно ощущаю лёгкий укол ревности. Если эта красотка станет каждый день мельтешить перед глазами Гранина, то никакой гарантии, что у них не завяжется служебный роман. Мне, по большому счёту, это должно быть безразлично. И всё-таки… странное ощущение.
Тихонькая здоровается со мной, улыбаясь своими отбеленными зубами.
– Никита… Михайлович у себя? – спрашиваю торопливо.
– У него важный телефонный разговор…
– Значит, у себя, – отвечаю и иду к двери кабинета.
Секретарь мгновенно выносится из-за стола и оказывается у меня на пути. Она выше, и мой нос почти утыкается ей в декольте.
– Простите, Эллина Родионовна, но Никита Михайлович просил его не беспокоить… – выдыхает она на меня, обдавая густым ароматом духов. Он настолько силён, что у меня першит в носу.
– Пожалуйста, уйдите с дороги, – говорю ей, стараясь оставаться дружелюбной. – У меня срочное дело.
– Извините, но я не могу… Доктор Гранин дал чёткие указания… – настаивает Тихонькая.
– У меня в палате Народная артистка СССР при смерти, – откровенно лгу ей в лицо. – Если она скончается из-за того, что вы меня не пропустили к главврачу, вас посадят.
Глаза у секретаря становятся большущими.
– Лет на двадцать точно, – добавляю, и её ветром сдувает в сторону.
Довольно хмыкаю и иду в кабинет. Гранин болтает с кем-то по телефону, положив ноги на стол. Судя по его физиономии, треплется с кем-то хорошо знакомым.
– Важный разговор у тебя, значит, да?
– Прости, перезвоню, – спешно говорит Никита в трубку, кладёт её и убирает ноги. – Да, прости. Что-то случилось?
Коротко поясняю обстановку.
– Да-да, конечно, пошли скорее.
Через несколько минут я наблюдаю за тем, как Гранин стоит перед Изабеллой Арнольдовной, и замечаю: буквально за пару минут своим обхождением ему удалось обаять неприступную старуху. Данила Береговой отправлен в отставку, теперь у Народной артистки в нашей клиники новый горячий поклонник. Стараюсь, глядя на воркующих голубков, не улыбаться, хотя выглядит комично: старуха строит Никите глазки, а он – ей. Парочка: гусь да гагарочка! «Вот сам теперь и будешь ей персонально заниматься», – думаю с лёгкой вредностью и выхожу из палаты.
Спокойный период заканчивается буквально через несколько минут. Мне сообщают, что пациент, с которым возится Данила, потерял сознание. Давление резко упало, пульс стал реже. Я помчалась в палату номер один, где Береговой со лбом, покрытым крупными бисеринами пота, пытался привести больного в чувство. Увидев меня, он коротко кивает. Медсёстры докладывают о состоянии пациента, я сразу же включаюсь в общую работу, понимая, что Береговой в одиночку эту ситуацию не вытянет.
Мы с Данилой работаем рука об руку. Мы без слов понимаем друг друга, и это то, что делает нас такой выдающейся командой. Через двадцать минут, за которые каждый из нас потерял несколько миллионов нервных клеток, – гражданин на кушетке дважды пытался отправиться в мир иной, и нам столько же пришлось заводить его изношенный «мотор» с помощью разрядов дефибриллятора, – нам удаётся стабилизировать состояние пациента. Его давление и пульс хоть ещё и слабые, но постепенно приходят в норму, и теперь его можно отправить на другой этаж в кардиологическое отделение, где им займутся кардиохирурги.
Я снимаю свой жёлтый защитный халат и смотрю на часы. Сразу же понимаю, что опаздываю. Совещание под руководством Гранина должно было начаться пять минут назад. Да, у меня есть объективная причина. Но сама терпеть не могу непунктуальных людей. Потому, не дожидаясь, пока приползёт лифт, бегу к лестнице и поднимаюсь по ступенькам на пятый этаж. Совершенно запыхавшись, стучу в дверь и вхожу.
– Итак, доктор Печерская всё же решила почтить нас своим присутствием, – главврач искоса смотрит на меня.
– Мне очень жаль, Никита Михайлович, но у нас возникла чрезвычайная ситуация. Вы должны знать, что благополучие пациентов является главным приоритетом, – наклоняю голову, прикусываю нижнюю губу, и он кивает, сжав губы.
– Садитесь, – холодно говорит мне. – Мы только что обсудили предысторию.
С этими словами Гранин толкает через стол папку, которая остаётся лежать прямо передо мной. Открываю её, и едва сдерживаю вздох недовольства. Очередные предписания «сверху» насчёт оптимизации затрат. Уже тошнит от чиновников от медицины, которые постоянно пытаются что-нибудь урвать из нашего и без того нежирного бюджета. Он скорее напоминает суп с яйцом, а должен – суп-харчо, в котором мясо плавает большими кусками. Но спорить с бюрократами бесполезно. Они не понимают элементарных вещей. Всё, что зависит от меня, – предоставить объективное обоснование, что сокращать в моём отделении уже нечего. Иначе вместо медперсонала придётся пригласить священника. Пусть вместо лекарств и бинтов молитвы читает. Это существенно дешевле, почти даром.
Мне хочется всё это высказать Гранину. Но… зачем? Даже милейший Осип Маркович ничего поделать не мог. А уж новый главврач и подавно не станет. Ему куда важнее удержаться в кресле. Поэтому вяло участвую в обсуждении, настраиваясь на долгий тяжёлый день в отделении. Снова и снова кусаю нижнюю губу, прислушиваясь к тому, что ждёт нашу клинику в будущем.
– Эллина Родионовна, могу я поговорить с вами в моём кабинете? – Гранин серьёзно смотрит на меня, когда заканчиваем и встаём.
– Да, конечно, Никита Михайлович, – подчёркнуто небрежно отвечаю я.
– Никита Михайлович, Бэмби, возможно, не всегда приходит вовремя, но она ставит благополучие своих пациентов превыше всего, – это заведующий общей хирургией Заславский берёт меня под защиту, и я улыбаюсь.
– Спасибо, Валерьян Эдуардович, – Гранин кивает ему, и мы выходим из зала для совещаний.
Кабинет главврача в самом конце коридора, и я следую за ним, бросаю благодарный взгляд на Заславского и вхожу в офис. Но не через приёмную, а через выходящую боковую дверь. «Чёрный ход», – так называл его Швыдкой и пользовался им, когда хотел избежать встречи с непрошенными гостями.