-Я хочу музыкантов-простецов, а лучше – семикняжцев! – капризным тоном проговорил принц Лаар, и сам мажордом аустерии, явно младший колдун из Фрураса – Раэ уже начал учиться их отличать, - готовый подхватить любое пожелание столь знатного гостя, подался было подобострастно вперед и как налетел на преграду.
-О, ваше высочество… мы сделаем все для того, чтобы вы провели хорошо время, но… семикняжцы… у нас есть иные музыканты… есть несколько простецов из Биарама…
-Не то, не то, - отмахнулся принц Лаар и стукнул кулачонком по столу, неожиданно сильно: отчего подскочило серебряное блюдо с террином из вепрятины и косули, мелодично звякнул оротгонский хрусталь, в котором плескалась легкая яблочная наливка – ничего более крепкого принц не пил.
Мажордом недовольно покосился на маленькую ведьмочку-фруранку, которая съежилась под его взглядом на полу с цитрой на коленях – как же она посмела не угодить высокому гостю? Она, видать, была гордостью заведения, и не зря – Раэ очень понравилась эта вкрадчивая ненавязчивая мелодия, которую она как ткала на струнах цитры, этот тонкий мотив, который не мешал его разговору с принцем и почти не был слышен за пределами кабинки аустерии, за двойными тяжелыми портьерами, которые отгораживали вход в нее от остального мира. Будь его воля, он бы слушал и слушал еще. Явно за таким исполнением стоял опыт нескольких десятилетий. Но принц Лаар после того, как поклевал ломтик террина, погрыз кусочек сыра, раскрошил вафлю и пригубил яблочной наливки, оказался настроен на совсем другой лад. Он перешел с Раэ на язык Семикняжия, с гландемским выговором, чем растрогал Раэ и растрогался сам. Еще и от вида того, как Раэ уминает террин, черепаховый суп и уничтожает целую тарелку ортоланов одним махом, для того, чтобы пробиться к цесарке, которая была окружена их маленькими, украшенными соусом тушками. Раэ решил, что гулять так гулять. Когда еще представится случай так хорошо поесть? Момент надо было ловить, потому как завтра ему придется не пойми что клевать в столовой колдунов. Список блюд ему составила Мурчин на свое усмотрение и по своему вкусу. Раэ, конечно, не был прихотлив в еде, но при жизни с ведьмой она не отличалась большим разнообразием.
Лаар оказался, если отбросить его взбалмошность, не таким уж несносным собеседником.
-Знаешь, а ведь ты угадал, каково мне! И угадал, что означает моя звезда! Как бы я хотел вернуться в Семикняжие!
«А я-то бы как хотел!» - мысленно сказал ему Раэ.
-Сейчас там, наверное, время не обеда, а паобеда, – вздохнул Лаар, – удивительно, что вы, простецы, можете столько есть, и без ущерба для здоровья… и в самом деле все подряд… и вам же все не приедается…
«Ага, приестся мне все, когда питаешься одним луковым супом, а если мымра взбесится, так и без обеда остаешься!»
-Знаешь, вот ты тогда мне сказал, что я должен оценить простого человека. Без титулов, званий, талантов… полюбить посредственность…
«У, как передернуло-то у тебя мои слова в голове», - подумалось Раэ.
-Я хотел было возмутиться, но потом вспомнил, что в детстве очень хотел быть простецом. Когда мы с няней Вилмой попадали в Римарлан, мы с Мур-Мур играли с другими детьми… бегали, копались в песке, играли в эти простые бессмысленные детские игры… еще совсем маленькие, когда между нами и вами не видно большой разницы, и мы сами не понимали, что между нами была эта разница. А потом я начал ее понимать… когда начали расти когти и меняться фаланги пальцев…
Лаар перевел взгляд на свои руки. Его тонкие, почти девичьи пальцы были запечатаны в фаланговые кольца-когти, за которыми скрывались его настоящие, как янтарные, прозрачные коготки. И фаланги его пальцев уже не были человеческими – они были темными, суховатыми, слишком тонкими, словно оголенная кость. Если Мурчин было достаточно просто обрезать ногти, то принца Лаара это бы никак не спасло – видно было, ох видно…
-Мне потом нельзя было играть с другими детьми. Вообще нельзя было появляться на людях. Мур-Мур могла хоть каждый день выходить из Кнеи вместе с тетей Вилмой, а я… я очень скучал по улицам Римарлана…
И в его янтарных глазах мелькнула отрешенность: принц погрузился в воспоминания…
«Жаль, что тебя тогда не поймали, - подумал Раэ, – тебя бы, конечно, потаскали по паломничествам, поместили бы под надзор, но когти уже у тебя бы такими не отрасли».
Лаар обратил взгляд на красивый, но суровый вид за окном, который явно не смог бы ему помочь оживить воспоминания о досчатых настилах Римарлана, одного из кипучих городов Гландемы, о его деревянных домах с башенками-теремами. За окном величественно взмывали вверх стрельчатые башни замка Лэ, в одной из которых сейчас, кстати, пребывала мымра Мурчин, не к ночи будь помянутая.
-Я помню, что когда идешь по Римарлану, из-за каждых ворот по вечерам слышатся песни. Вы, простецы, поете, как птички, когда вам просто хочется петь. А тут никто не поет просто так. Зовут хорошего певца… У вас на гуляниях может просто вот так взять и затанцевать вся площадь – появился флейтист, а рядом с ним пристроился тот, кто просто хочет плясать, а к нему может подскочить прохожий, еще и еще… и будет круг. И бывает так, что из-за одного флейтиста пляшет вся улица…
-Ну, это на гуляниях, - сказал Раэ.
-А тут никто не пляшет. Только смотрит, как танцуют искусные танцовщицы… Ну, или на балах ты, как положено, оттопаешь несколько ритуальных танцев.
И он перевел взгляд на цитрийку, которая перебирала струны, как плела кружево:
-Мы поем, ценим песню, но мы забыли, ради чего поет человек. Мы танцуем очень умело, но мы забыли, ради чего человек взял и затанцевал. Иногда мне кажется, что я один во всем Ивартане знаю, в чем смысл этих действ… Эй, мажордом!
И вот тогда Лаар и запросил семикняжьих музыкантов.
-Неужели из невольников никого нет? – раздраженно спросил принц, когда мажордом, замявшись, объяснил, как трудно выполнить пожелание принца.
-Невольники есть, ваше высочество, но чтобы музыканты…
-Тащи сюда! Ищи! Все семикняжцы умеют петь и через одного играть! Тащи и без этого не возвращайся!
Перепуганный мажордом исчез, а Раэ покачал головой:
-Ваше высочество, лесные птички в клетках не поют…
-Для меня споют!
-Но ведь не так, как в вашем детстве…
И он покачал головой. Мажордом и так лез из кожи вон, чтобы угодить принцу, едва тот внезапно появился на пороге его аустерии, лучшей в Даруке и, вообще-то, бывшей на чеку, когда на пристань города опустилась «Звезда Майяр», принесшая на своих палубах полдвора Ивартана. Принца и его гостя быстро проводили в лучший кабинет за расшитыми бархатными занавесями, с видом на город, сильфы поспешно доставили то, что пожелал принц, как были наготове. Но сейчас… да уж, не ко всем пожеланиям принца хозяева аустерии были готовы…
Взгляд Лаара устремился на Раэ:
-А ведь все семикняжцы умеют петь и через одного играть…
-У меня голос ломается, - поспешно сказал Раэ, который в впрямь одно время так скрипел во время пения, что когда начинал кому-то подпевать, его затыкали, чтоб не портил песню. Это было одной из причин, которая заставила его взяться за флейту.
-Не слышу, - сказал Лаар, - думаю, он у тебя уже доломался!
-Я все равно не умею хорошо петь, - сказал Раэ, - и никогда не умел.
«Ага, вот до песен мне сейчас!» - подумал он про себя. Когда он покидал дортуар, он надеялся, что та злосчастная ведьмочка покинет его незаметно, а затем он ее найдет и предупредит, чтобы она держала язык за зубами. Кстати, как ее искать-то если он имени ее не знает? Ох…
И это было еще полбеды. Когда он взлетел в портшезе принца Лаара над мраморными плитами мостовой, над школой, то увидел сверху, как внутренность двора пересекает Варью с повязкой на голове, а за ним несется Ирит, пытается что-то ему сказать на ходу, а колдун только огрызается в ответ… Получается, что оба они направлялись в дортуар, и Варью собирался чистить рыло Раэ… Он мог только наблюдать за однокашниками, удаляясь от школы на портшезе… ох… Поесть-то он в аустерии поел, потому как неизвестно, что будет дальше, но чтобы беззаботно веселиться…
В это время занавес отодвинулся, и перед взором Лаара появился мажордом:
-Мы сделали все, ваше высочество, чтобы вам угодить, не прогневайтесь, если у нас это не выйдет…
И он поспешным движением отодвинул занавесь, из-под которой появились несколько испуганных биарамцев-музыкантов, должно быть, в расчете, что их можно было выдать за семикняжцев... Последним втолкнули…Рогни Рахвара с кантеле в руках! Его жесткие всклокоченные волосы были спешно прилизаны, на нем был упелянд, явно с чужого плеча, и Раэ мог угадать, что под ним скрывается роба поломойки. Ага, вот куда устроился разведчик, чтобы служить в Ортогоне! Рогни поспешно отвел глаза от Раэ, словно и не сталкивался с ним взглядом, и низко поклонился принцу.
-Вы! – Лаар щелкнул пальцами и указал когтями на биарамцев, - проваливайте! Ты… - он указал на Рогни, - оставайся!
Биарамцев как ветром сдуло, а долговязый Рогни по указке острого когтя Лаара неуклюже бухнулся на пол, подмяв собой упелянд с чужого плеча, неловко откинул длинные рукава, положив кантеле себе на колени. Раэ в тот миг увидел, какие ужасные руки у Рогни – шершавые от щелока, красные, с заскорузлыми пальцами… Не руки музыканта…
-Играй! – велел Лаар. У Раэ замерло сердце… Рогни поклонился и его руки прошлись по ладам. Неуверенно, но он… и в самом деле умел бренчать на кантеле! Раэ перевел дух. Хоть как-то – и то хорошо…
Лаар качнул головой в знак одобрения, и Раэ не сразу услышал, что Рогни себе подпевает не раскрывая рта… И Раэ знает эту мелодию. И какая-то дрожь пробежала по его телу, словно музыка просыпалась в нем… и он почувствовал, что сам подпевает не раскрывая рта… Понял он это тогда, когда Лаар перевел на него взгляд и довольно качнул головой… И песня вырвалась из Раэ, как проснулась, тогда, когда надо было вступать. Он знал эту песню, а песня знала его. Сколько раз ее исполняли в Цитадели – и по вечерам, и тихонько в спальне во время грозы, и во время застолий… Песня о малой заставе, которая приняла бой с подступившим к границе вражеским войском. Раэ прикрыл глаза, немного раскачиваясь, продолжил петь, чувствуя, как его поддерживает тихий ровный голос Рогни. И Раэ было все равно, как он поет – хорошо или скрипит – песня жила сама по себе, песня о сече, о том, как не видать заставе подкрепления, мать не дождется сына, а возлюбленная милого, но войско врага было остановлено. Раэ чувствовал, как его голос сплетается с голосом Рогни так, будто они не по разу ее пели вместе… А может, так и бывало? В летний закатный вечер ее пели в одном крыле Цитадели, а подхватывали в другом...
Раэ не заметил, как встал за столом, когда пел о водруженном над битвой стягом последним смертельно раненым воином. Он не заметил, что он поет Рогни, а Рогни ему – песня унесла их в ковыльные степи Авадана, где лежала граница Семикняжия и враждебного колдовского мира. У Раэ обычно перехватывало горло в детстве, когда ему приходилось петь о воине-соколе, который уже никогда не поднимет крылья. Но сейчас пропелось легко, как будто он сам был стремительно летящим над степью соколом.
Песня вышла из него, и кантеле в заскорузлых руках Рогни умолкло. Раэ встретился с ошарашенным взглядом Лаара:
-И… вы про это тоже…так… поете?
-Ты… ты еще и поешь? – донеслось со стороны.
Раэ повернул голову на возглас. У приподнятой занавеси стояла Мурчин в вечернем платье, с салфеткой за воротом. Из-за ее гигантского кокошника в полстены таращил глаза Согди…
Продолжение следует. Ведьма и охотник. Неомения. Глава 12.