В 1962 году Ирину Тюрину, студентку 4-го курса восточного факультета Ленинградского Университета, отправили на 10-месячную языковую стажировку в Индию. Позади было три курса и весьма поверхностное знание языка хинди и некоторых других индийских языков. Это была обязательная процедура для всех студентов советских университетов (не только ленинградского) - знакомство будущих индологов со страной, глубокое погружение в языковую среду и собирание материалов для диплома.
Их прикрепляли к какому-нибудь местному университету или колледжу, где в течение всего учебного года юноши и девушки посещали занятия вместе с индийскими студентами. Так же, как и они, наши ребята сдавали зачёты и экзамены по теории языка, по национальной литературе и поэзии, писали контрольные и курсовые работы, а на каникулах - из таких иностранных студентов и аспирантов с разных факультетов формировалась общая группа и отправлялась на месячную экскурсию по стране. Это называлось передвижной студенческий лагерь.
Наша Ирина Тюрина описала такую поездку по Южной Индии интернациональной группы студентов, которая проходила в мае-июне 1963 года. Это не дневники и не путевые заметки, а её письма домой, в которых она рассказывает обо всём, что видела в пути. К сожалению, не все письма сохранились в семье, но и того, что осталось, достаточно, чтобы почувствовать дух того времени, увидеть Индию 60-летней давности глазами молодой восторженной девушки, впервые соприкоснувшейся с миром страны, которую она заочно полюбила еще в детстве.
Итак, первое письмо:
------------------------------------------------------------------------------
Прошло уже полмесяца, как кончился наш лагерь. А я всё ещё не осмеливалась сесть за письмо. Каждый вечер мы, как заведённые, начинаем вспоминать этот месяц, вспоминаем его день за днём с упоением, с изумлением – как вспоминают с детства запомнившуюся, поразившую душу, восхитительную сказку. И растёт, заполняя всё существо, неукротимое желание - рассказать, излиться, исторгнуть всё, что так щедро подарил мне этот месяц.
Я буду писать просто так, как будто никому. День за днём - что с нами было. Месяц краткий, чудесный, днями пленительными, суматошными, жаркими и ароматными, дождями тёплыми и ветрами добрыми пролетевший. Как опишу его? Где найду тонкость, сильность и звучность слов, чтобы донести ласковый, душистый, тревожный его аромат?
А так хочется! Чтобы много-много лет спустя я прочитала эти листки, и юность моя в звуках сладостных, ликующих, печальных, тихих, усталых и буйных снова пришла и оживила, согрела, взметнула добропорядочное спокойствие разумной зрелости.
От этого месяца осталась у меня кипа фотографий, сувениры, огромная общая фотография, на которую я всё время теперь смотрю. Всматриваюсь подолгу в каждое лицо, словно жду, что оно оживёт, просияет, и я снова услышу «Good morning, Irina. How are you?»
И это всё. Больше ничего нет. Если не считать моей памяти. Тысячи таких дорогих, таких милых воспоминаний, ну кажется, ничего особенного и не было: незатейливая шутка, милая гримаса, песня в дороге неожиданно начавшаяся и оборвавшаяся так же внезапно – а память бережёт всё это и ласковой лёгкой грустью греет сердце.
Господи, как хорошо было! Как волшебно и просто, смешно и беззаботно!
Фотографии – бледные, скупые, мёртвые оттиски, суррогаты шумной, звучной, тёплой жизни – ничего не могут сказать. А вот людей этих, ставших такими милыми для сердца, - уже не увижу больше никогда. Не улыбнусь за столом, набивая рот рисом, не спою вместе с ними странную, гортанную, прекрасную африканскую песню «Малайка, накупенда малайка». А что это значит на языке суахили, не ведаю. Только пою её теперь всё время...
Песню «Накупенда малайка» вы можете послушать в самом конце этой статьи.
...Я никак не могу начать.
Мысли всё приходят, приходят, и оказывается, я уже давно сижу и ничего не пишу, а слушаю свою память: как гневно и встревоженно ревут волны - там, на самом краю Индии, на великом океане, которому ни конца нет, ни края. Господи, неужели я была там и видела это – белоснежный храм, неземное, отрешённое, усталое спокойствие, а позади него больно и мятежно поющие волны в безнадёжном и слепом отчаянии приникающие к берегу, и снова рвущиеся назад, так и не нашедшие приюта?
А потом шумные леса – огромные, неохватимые взором пальмовые леса. И билась душа, силясь понять первозданную тайну, и останавливалась она в бессильном недоумении. И вечер пряный и душный спускался над лагунами, и звёзды засыпали в тёплой молчаливой воде, и пальмы шептали последние молитвы небу. А сзади по пятам, невидимые в темноте, бежали дети, и их приглушённые голоса и смех растворялись в ласковой дремотной ночи.
И снова жалко и тщетно непричастная к великой единственной тайне мира душа моя надменно пыталась опрокинуть эту стену и заглянуть туда – в великое. И всё напрасно.
А не видела ли я всё это во сне?
Нет, всё это было. А я всё перескакиваю и не начинаю...
Так вот, этот месяц был такой.
15 мая мы всемером: Саня Лысенко – аспирант из Киевского Университета, наш руководитель в этой поездке и, как единственный мужчина, защитник и опекун, Лина, Соня (Санат), Муха (Мухаббат), Мавлюда, я и Маргошка (наша немка, с которой мы уже путешествовали в прошлые каникулы), сели в вагон с кондиционером и покатили в Мадрас. Все были в ожидании, что же мы увидим на юге. В вагоне было прохладно, ночью даже холодно, пришлось одевать свитера и поначалу даже не верилось, что за окнами вагона – пекло.
А за ними был обычный, очень скучный, плоский, с редкими деревьями пейзаж центральной Индии. Потом начались пальмы - это было так необычно, так ново, так изящно и так чуждо! Уже потом мы поняли, что это всего лишь бледные невыразительные первые приметы юга. Потом началось такое, что мы только рты открывали, и хотелось умереть среди этой благоуханной красоты. Мелькнула вдали синяя, ослепительно-синяя полоса, и сердце сладко заныло, узнало – Индийский океан – убежище дивных сказок, отец самых диковинных сладкозвучных гимнов на свете. Снова пальмы. И одинокие и целые рощицы. Люди – чёрные, белозубые, с единственным лоскутком вокруг бёдер. Маленькие речушки, буйволицы важно и смиренно ползающие по берегу. И, наконец, Мадрас – влажный отдел индийского летнего ада.
Не успели мы сойти на перрон, как стали мокренькими с головы до пяток. В сем мизерном состоянии нас и обнаружили двое работников консульства. Распихались мы в две машины и обливая друг-друга потом, поехали прямо в ICCR (Indian Counsil for Cultural Relations), где уже собрался наш лагерь. Мы ведь опоздали на день.
Встретил нас мистер Капур – начальник лагеря. Из студентов там никого не было, все уехали на экскурсию. Мы бросили свои вещи и отправились в консульство. Отдышались в кондиционированном помещении, представились консулу, получили кое-какие инструкции и вернулись на обед в ICCR. А там нашим взорам предстал стол – и вокруг него всё черным-черно. Одни африканцы!
Струхнули мы маленько, оторопели и тихонько-тихонько прошмыгнули за отдельный столик. Осмотрелись, немножко успокоились. И после обеда все отправились на Махабалипурам - помните, я вам открытку с его изображением послала. Дорога туда – 36 миль (1 миля – 1,6 км). Ещё светило солнышко, но уже заходящее, погрустневшее от того, что покидает этот блаженный край. И пальмы – высокие, с тоненькими стволами и густой круглой кроной наверху всё тянулись за ним - стройненькие, шаловливые, капризно-обиженные.
И вот мы уже остановились в маленькой деревушке, где жители живут тем, что продают разрисованные ракушки и бусы из ракушек. Пошли к храмам. Они очень небольшие, прячутся в густой невысокой рощице. Там я впервые попробовала кокосовый орех и с первого глотка выбросила его – мерзкая, тошнотворная, тёплая жидкость. Только много дней спустя я поняла, какое это чудо - кокосовое молоко.
А где-то совсем близко шумел океан, звал и пел что-то очень непонятное и тревожное, океан никогда не виденный мной, огромный и неуловимый. И все ринулись туда, где слышалось его дыхание. Ну скорей, скорей, сквозь вечерний сумрак, спускающийся на землю. И всё громче и громче пение это, возносящееся к небесам. Так, наверное, Одиссей рвался к сиренам. Последние десятки метров мы уже стремглав неслись, забыв о том, ЧТО мы есть и ГДЕ мы есть. И кончилась дорога и деревья кончились – и ОН – великий, вечный, сладкий и гневный предстал. И замерло сердце и изумлённой болью рвался из груди крик. И мы ринулись в него, в эти сумрачные нескончаемые волны, страсть и ужас, любовь и стыд человека принявшие и понявшие – а в душе всё звенела и трепетала неведомая, тайная струна, и тёплая, солёная, белая пена шуршала на берегу. И храм, прямо как незаметный и добрый друг этого большого и мудрого океана смотрел на нас молча, и индийцы в белых одеждах стояли возле него и тихо смеялись, дивуясь странным европейцам.
Надо было идти, ночь упала внезапно. Океан остался позади и всё вздыхал глубоко и долго наедине со своими неведомыми думами. И мы ехали в ночи притихшие, присмиревшие, и сиротинки-пальмочки всё тянулись жалобно в чёрное небо.
Я сидела у окна автобуса и глядела в ночь, и вдруг впереди меня прозвучала как-то странно изменённая и всё-таки знакомая мелодия. Батюшки, да это же наша «При народе в хороводе»! И пел её негр с добрым простым лицом. Оказывается, он слышал, как мы с Соней пели её в концерте в университете. И запомнил, так как она уж больно ему понравилась. Это был Балуи из Занзибара.
И потом уже каждый второй подходил к нам и говорил: «А я знаю, вы пели русскую песню. Спойте ещё раз». И мы пели – много-много раз, и никогда она не надоедала. Но тогда – в этой странной, такой удивительной ночи – русская песня, знакомая и незнакомая – поразила меня.
Когда мы вернулись назад, то проезжая по улицам Мадраса, видели замечательный памятник Труду, памятник Ганди – вечному скитальцу и неспокойной душе. Нас повезли в ресторан попробовать южно-индийскую кухню. Ели мы руками не с тарелок, а с огромных банановых листьев. Сменилось 22 блюда – вот как! Отвалились от стола уже на пределе. Мы поехали в ICCR, а мальчишки – в своё общежитие. По дороге познакомились с Ситой Махарадж – она индийского происхождения, но вот уже пять её поколений живут в Тринидаде (Вест-Индия). Шумная, разговорчивая, озорная. Заснули мы все на открытой веранде, так как внутри что-то нам показалось уж очень нехорошо. И две огромные, с длинными узорчатыми листьями пальмы шумели над нами и склонялись вниз, шепча что-то ужасно доверчивое и нужное. Я их всё слушала, слушала, и ветки почти касались лица, а ясные безмятежные звёздочки тоже всё кивали в такт их шёпоту. И, улыбаясь им и добрым пальмам, я заснула.
18 мая.
Утром после завтрака мы отправились в Arts gallery. Понемногу нарушается молчание, начинают завязываться первые знакомства. Мы перестаем ходить кучкой, сначала перекидываемся парой слов с одним, с другим. Мешает наш скверный английский, вернее, наши пока что "неразвязавшиеся" языки. Заговорила с группой арабов. Тут я впервые познакомилась с Анваром - арабом из Адена, занимающимся в Delhi college. Он стал потом моим хорошим другом. Разговорились, рассказали немного друг другу о себе, о своих странах.
Потом все вместе поехали в «Emporium» - это магазин сувениров. Я купила забавных кукол и "чаппалы" - индийские тапочки-босоножки без задников. Все поехали дальше, а мы, русские, пошли походить по городу.
А после обеда - до свидания, Мадрас!
Перед обедом к автобусу подошёл принсипал (исполнительный директор) колледжа, в котором остановились ребята - седобородый, с мудрым и спокойным лицом - и благословил наших арабов. Он был в Мекке (какой счастливый!) и говорил он по-арабски красиво и гордо. Я все смотрела на его лицо и удивлялась - почему так красивы человеческие лица, когда свет внутренний, изнутри идущий, озаряет их неповторимым сиянием.
До Пондишери 100 миль, это дорога в 6 часов. Мы сидим вместе - я, Мавлюдка, Анвар. Сзади сидят негры: тоненький изящный мальчик с вздернутым носиком и очаровательной улыбкой; полный, грузный парень с красивым крупным лицом и лучистыми, порой подёрнутыми коровьей поволокой глазами; три смирненьких мальчика, не произносящие ни слова; усатый парень с фатовской улыбкой, сначала не вызвавший нашего доверия. Мы смотрели на них - на кого с недоверием, на кого с любопытством. Это потом они станут для нас Бобкой, милым, маленьким добрым Бобкой; толстяком Исмаилом - нашим братом из Родезии; тремя вегетарианцами, над которыми добро и хорошо все смеялись; Вилли - "баквасиком" - родным, чудесным Вилли с фатовскими усами и отзывчивым сердцем. А пока мы просто обозреваем их (так же, как они нас), с нарастающим любопытством и ничего не зная о них.
Мелькают деревеньки, чистенькие, не в пример северу, с пальмами и небольшими озерцами, из которых виднеются чёрные носы - это буйволицы спасаются от жары: торчат лишь эдакие здоровые ноздри, раздуваются от удовольствия - и ничего больше. Свиньи какие-то дурные, чёрные, тощие, на собак смахивающие, уныло бродят, опустив носы, а сзади семенят черными полешками их детки-свинюшки. По дороге медленно движутся телеги с огромными колёсами, запряжённые волами - у них отрешённые и важные морды, рядом идёт крестьянин, а под телегой мерно в такт движению раскачивается фонарь. И скрипят большие колёса, и чисто, тепло звякает колоколец, и мерцает фонарь, и слабый свет его освещает худую босоногую фигуру - Индия, мир усталый, обретающийся, бредёт медленно и долго... Куда? Не нахожу ответа.
А в "басе" неистовствуют негры, распевая буйные, разухабистые песни, тоненький мальчик пустился плясать твист, хотя автобус несётся очень быстро. Хохот, крики, ветер свистит и выбивает волосы из-под платка. И Анвар поправляет мне платок - безуспешно. Забулдыга-ветер доводит меня нещадно. Я сижу встрепанной ведьмой - ой, как, оказывается, всё чудесно бывает на этом свете! На ужин ели курицу, звякали мисками и грызли косточки, а бедняжки-вегетарианцы ели хлебушек. Ну и поделом им, коли такую судьбу горькую сами себе устроили!
В 10 часов вечера - наконец, Пондишери.
Узкая улочка, невысокие домики, усталые рикши, прикорнувшие около своих тележек. Любопытные женщины с ребятишками на бедрах. Очень хотелось спать. Доплелись до своего отеля. Перетащили кровати на веранду. У меня нет ни матраса, ни одеяла (мы с Линкой ничего не взяли с собой). Спим прямо на деревянных кроватях. Потом мы уже спали на железных кроватях, и очень даже здорово спали, не хуже Рахметова. А все наши мальчики таскали с собой "beddings" - целые постели. Мы же были мужественные! Только легли, начался дождь - сначала тихо, слабенько, потом припустил сильно, и оказалось, это так здорово, когда тёплый неистовый дождь колотит по усталому телу, и свежесть наполняет его и силы возвращаются. Так мы и заснули под гул дождя.
19 мая.
После завтрака пошли в Ауробинда Ашрам (обитель Ауробинды Гхоша, большого индийского философа-идеалиста). Там находится его могила, одно из многих святых мест в Индии, музей и колледж, где растолковывается его философия.
Повели нас на лекцию о Гхоше. Аудитория оказалась без кондиционеров, так что саму лекцию мы ещё выслушали (как-то туго на жаре воспринимать философские рассуждения, уж очень глупым ты при этом становишься), а когда начались вопросы, мы потихоньку заскулили и под конец возненавидели бедного Ауробинду. Вырвались из этой обители и вместо того, чтобы пойти в библиотеку, бросились прямо на море. Да простит меня Сарасвати - богиня знаний!
А море переливалось неудержимо на солнце, ликовало и призывало к себе. Мы побежали в него, орали, брызгались, Сита плюхнулись прямо в платье и окунулась с головой. А наши мальчишки чинно стояли на берегу и посмеивались. Раздосадованные, что не захватили с собой купальников, мы вернулись домой. Быстренько переоделись и снова бегом-бегом на пляж. Вместе с нами был только Балуи из Занзибара.
Ой, как же это было прекрасно! Тёплая-претёплая, ласковая, певучая вода, как счастье - добрая и неназойливая. И ты, словно не плывешь, а впитываешь это счастье в себя. Оно никогда не отпускает тебя просто так – море. Оно сделает тебя своим, заманит, заставит тебя тосковать о нём, помнить навеки, поселится в душе - а тогда уже иди от него прочь! Всё равно вернёшься назад, чтобы услышать то, что не дано понять, постигнуть, догадаться.
Хорошо было нам и грустно оттого, что придется уехать от моря, и приехать к нему снова только в Тривандруме.
Скорей бы!
После обеда, немного отдохнув, мы, "russian crowd" (русская орава) - как прозвал нас мистер Капур - вместе с Балуи отправились к йогу Амбу, чтобы увидеть его упражнения. Понимаете, к настоящему йогу!
Он живёт в ашраме, считается членом обители, и не делает ровно ничего, только упражняется. Он никогда не был женат, он никогда не подвергался мирским соблазнам, он нигде не учился, он не любит работать, как говорит он сам. У него прекрасное юношеское тело, сильное, стройное, мускулистое, без единой складки жира, сухое острое лицо, и удивительно живые пронзительные глаза.
Мы пришли в его комнату в 5 часов вечера. Там в этой комнате - целый музей. Странные, диковинные вещи из всех уголков мира, полутёмный, вне времени и места, кусочек жизни. И среди этого сборища вещей живёт - нет, даже не живёт, а спит этот старик с юным телом, никогда не знавший, что такое - сладость поцелуя, смертельная боль измены, яд недоверия и безмерное счастье краткой, томительной встречи. Поразил он меня, принизил к земле что-то большое и гордое в душе каждого из нас, и заставил судорожно вдохнуть воздух, когда выбрались мы из прохладной и темной, гнетущей, сон наводящей его каморки.
А дальше было вот что! Пошли мы (ох и умные мы были - сообразили же такое) посмотреть фильм "Psycho", тот самый фильм ужасов, после рассказа о котором, мы с Линкой всю ночь спали со светом, заперев все двери и окна! Так, то был всего лишь рассказ, а тут мы пошли смотреть его своими глазами. Если человеку очень невтерпёж сойти с ума - его надо прямо посылать на "Psyco" - и в результате можно не сомневаться.
Гадкий, жуткий, леденящий фильм! Зал вопит, корчится. На экране - показаны душу замораживающие убийства, детальные, со вкусом омерзительным. Шизофреник, совершающий эти убийства с гнусной, гадливой, дёргающейся улыбкой. Крики убиваемых и видения сумасшедшего. Подлость какая! Травить человека подобным "искусством" - безмерная низость! Это значит - очень ненавидеть людей и мучать их, чтобы лишить радости и света. Хорошо, что рядом был Санька, непробиваемый, толстокожий украинец, мечтающий о сале. Я изорвала ему ворот рубашки, но зато перенесла этот кинопросмотр "благополучно". А потом, выйдя на улицу, мы шарахались от любого звука, любого шума. Успокоилась я только, когда увидела за ужином доброго, встревоженного Анвара, развеселил он меня. После ужина начались танцы. Но мы не остались и пошли снова на набережную - Санька, Соня с Бобби (теперь мы уже знали, что тоненький мальчик "с носиком" - это Бобби из Южно-Африканского Союза), Маргошка, я и Анвар. Стояли на набережной, слушали, как шумит море, невидимое - внизу у подножия парапета. И мне вспоминалась моя первая ночь на Черном море - сладостная, единственная, с огоньками, мерцающими вдали, и с таким дорогим, милым мне человеком рядом. Горько стало, я так и сказала Анвару, что горько мне, и не хочу я больше стоять на этой набережной. Вернулись назад, распростились с Бобкой и Анваром и ушли спать к себе наверх...
А мылись мы в Пондишери во внутреннем дворике, окружённом домиками. И когда мы обливались из ковшика, совсем без ничего, любопытная аудитория, состоявшая из детишек и женщин, всегда глазела на нас.
Что делать, Индия! Чуткая, родная Индия!
20 мая.
Утром мы пошли смотреть «French Institute». Он занимается исследованиями климата, растительности и почв Индии. Объяснения нам давал изысканный француз. На английском языке с очаровательным французским акцентом. Слушать его и смотреть на него было настоящее удовольствие. Случайно мы выбежали из библиотеки на балкон и ахнули- в глаза нам ударило море! Ослепило, закружило голову, яростно крикнуло: «Иди сюда, всё равно не устоишь, иди!» А солнце было огромное, невыносимо огромное, вобравшее в себя и всю землю, и всё море. И море было ему подвластно, а мы были подвластны морю.
Но нам пора было уезжать из Пондишери, а море оставалось здесь. Но ничего, мы ещё найдём его снова в Тривандруме.
В половине одиннадцати утра снова погрузили на крышу автобуса свои чемоданы и покатили в Танжор. До него 140 миль, 10 часов пути. Я сидела рядом с Маргошкой, а на свободное третье место подсел «мальчик с носиком» - Бобби. Ехали и всё время болтали с ним о том, о сём - о моём замужестве и о том, что Бобби пока не хочет жениться, хотя ему уже 23 года. О том, как он живёт в Бомбее и изучает там медицину. Он страшно рад, что я хорошо говорю по-английски. До этого пытался общаться с Соней и Мавлюдкой, которые английским почти не владеют, и был обескуражен - думал, что никто из нас, русских не знает этого языка.
Для ланча остановились в какой-то деревушке. У Лины поломались оба чаппала, и она одинокая осталась в автобусе, а мы с Анваром бегали чинить её босоножки. Посему все трое опоздали к столу. Уже в наступающих сумерках поехали дальше. Всю дорогу безумолку хохотали – Санька уморил нас анекдотами. А Бобка слушал его очень напряжённо, всё время морщил свой носик, и было видно, что ему страшно хочется узнать, отчего это русские так заразительно смеются, и завидно, что он не может к нам присоединиться.
Потом мы долго и серьёзно разговаривали с Анваром о том, как у нас женятся. Муха болтала с Салимом (он тоже из Адена) и каждую секунду спрашивала у меня всякие английские слова. Это было очень потешно: пока она спросит, пока я отвечу, - а бедный Салим терпеливо ждёт, только растерянно водит глазами от одной к другой. Так мы и ехали.
В 8 часов вечера, миновав Танжор, остановились в трёх милях за ним, в общежитии медицинского колледжа. Здесь мы будем жить все вместе, в одном здании, построенном квадратом, внутри которого двор в окружении четырёх галерей. Девочки занимают одну сторону этого квадрата, а три остальные стороны – мальчики. В комнатах от жары спать невозможно, поэтому мы с Линкой вынесли свои железные койки на галерею, но всё не решались постелить на них свою единственную простынку – было стыдно перед ребятами за сей спартанский уклон в нашем быту. Потом гордо постелили и улеглись. А свежий ветерок обвевал нас, и местные собаки бродили рядом и глядели нам в лица, и звенела посуда на кухне, и мы заснули…
21 мая.
Солнышко припекало уже вовсю. И мы все уже мокрые от пота снова набились в свой автобус и отправились смотреть «Брахатишвара Темпл». Это самый большой индуистский храм 11-го века. Он очень своеобразен, выстроен в виде усечённой пирамиды и весь усыпан скульптурными изображениями богов, которых в индуистском пантеоне великое множество. Стоит в конце большого двора, обнесённого высокой стеной крепостного типа. Перед ним огромная фигура быка Шивы-Нанди, и по сторонам – два небольших храма богини Дурги, жены Шивы.
Сначала нас, как европейцев, не пустили в святилище, но потом всё-таки смилостивились. Правда, мы не сильно-то и горевали. Я очень не люблю индуистские храмы с их нелепыми, грубо исполненными божествами и угнетающими душу обрядами. Уже писала о Матхуре – этом оплоте брахманизма. Здесь же в Танжоре это было замаскировано некоторым подобием величия, ослепительным небом и моими любимыми пальмами. А потом рядом был наш автобус, наши ребята, болтушка Анвар, озорная Сита – и потому всё было хорошо. Но проклятая жара всё-таки утомила, и мы запросились домой.
После обеда, когда солнце скрылось и стало чуть попрохладнее, поехали смотреть «Art`s Gallery». От этой галереи у меня осталось одно-единственное воспоминание – как мы поминутно бегали к малюсенькому кранчику с холодной вкусной водой. Посмотришь две-три статуи, и снова несёшься со всех ног туда – а там уже очередь! Дождёшься своей минуты, прильнёшь к тоненькой, такой вкусной струйке, и вроде жить чуть полегче, можно и дальше смотреть предметы искусства. По-моему, жара – вещь более впечатляющая, нежели искусство, правда здесь оно было очень примитивным.
Потом походили по городу, водя за собой бесчисленные толпы зевак, глазеющих на невиданных здесь иностранцев, зашли в «Emporium», я там купила слоника из красного дерева, и все вернулись «домой». После ужина мы впятером: Санька, Бэлка, Лина, я и Мавлюдка – уселись на галерее на кровати и стали играть в карты, а Соня, Мухаббат, Салим, Анвар, Исмаил и Маргошка сидели на другой кровати. Остальные мальчишки расселись несколькими группками на дворе перед нами. Доигрались мы до того, что все они, бросив свои дела и открыв рты, с изумлением стали взирать на нас – так мы смеялись. Кричали «Пардон, ваша карта бита!», кукарекали – да так, что в ушах звенело.
Потом начали играть «в ослика» - это, когда у кого-нибудь первого наберётся 4 одинаковые карты, всем надо хвататься за ухо; и кто последним схватится, тому пишут букву от слова «осёл». И вот хватались мы так, хватались за собственные уши, а потом решили хвататься за уши соседа. Мавлюдка сидела рядом со мной с одной стороны, а Санька – с другой. И вдруг Линка хватает Бэлку за ухо, та всей своей массой валится на Саньку, и все они втроём ухают прямо на меня. Санька вцепился в моё правое ухо, Мавлюдка обеими руками – в моё левое. А я сижу и не знаю, за чьи же уши хвататься мне.
После этого решили: кто первым закончит игру, тот пусть бежит стремглав через весь двор. А кто – последним, тот будет осёл. И вот на глазах у всего лагеря мы с воплями и визгом как кинулись бежать! А впереди всех Санька – научный работник и наш руководитель. Бэлка запуталась, не поняла, куда ей бежать – и рванула на кухню. Бобби рассказывал потом, что мальчишки валялись от хохота и страшно завидовали, что они не могут так веселиться. Он попытался сколотить собственную компанию, они даже немного похихикали, но всё это было так жалко по сравнению с нами.
Вот так кончился наш Танжор. А впереди ещё 9 городов!
22 мая.
Мы отправляемся в Мадурай. День стоит жаркий, безветренный, небо бездумное, беспечно голубое, пронзительная, ошеломляющая синева. Мы сидим впереди – я и Сита. Усердно намазываем бутерброды с маслом и джемом – завтрак для всего автобуса – и передаём по цепочке назад. Вдруг – бах-бабах! С крыши автобуса посыпались на дорогу чемоданы! Остановились, стали их собирать. Снова трогаемся. Потеряли дорогу и поехали совсем не туда, куда надо. Ждём, пока кто-нибудь проедет и укажет нам путь. Автобус окружили обезьянки с лохматыми мордочками, верещат что-то потихоньку. Наконец всё выясняется, и мы едем по бесконечным зелёным полям, залитым ослепительным, жгучим, ликующим светом.
А на горизонте виднеются горы. Что в них, в горах – есть такое, что заставляет сердце больно и упоительно ёкать? Сначала они чуть-чуть виднелись впереди - мягкими призрачными очертаниями, сродни пушистым крохотным облачкам, летящим над ними. Потом придвигаются ближе и ближе, ясной, чёткой, и всё-таки неохватимой для сознания стеной. Вот уже вытянулись с обоих сторон. Они недосягаемые, манящие и равнодушные в прозрачной струящейся дымке. А в сердце теснится что-то неведомое, тревожное и звенящее, словно ты потерял навеки что-то нужное, а найти не в силах – и безмолвно и непонятно плачет твоё осиротевшее сердце.
А потом, вдруг – буйное, расплеснутое щедро, бездумно – гордое, неодолимое, ликующее чудо – пальмовые рощи! Высокие, величественные, свою красоту торжественную и неповторимую, с безмерным тщеславием и гордостью несущие деревья!
И солнце – пылкий, одержимый любовник – обезумев, жарко ласкает их трепетные, томящиеся ветви. И лучи его приникают к ним, изливаются, запутываются - не в силах оторваться в этом ликующем, чувственном царстве. Становится стыдно, словно нечаянно подсмотрел жуткую и сладкую тайну…
Я сижу сейчас в нашем студенческом общежитии в Дели и рвусь всем моим, что меня составляет, туда, обратно – в звучное, бездонное, беснующееся великолепие, увиденное лишь однажды и заполонившее душу…
Потом быстро опускаются сумерки – и всё понемногу сникает, уставшее, удивлённое, не верящее в то, что было днём. Горы всё те же, скрывшие в себе свою никем не понятую душу, вбирают в себя спокойные, тёплые, сумрачные краски вечера.
Притомились и мы. Сидим, пригорюнившись, на сиденьях автобуса. Наконец, в 7 часов вечера въезжаем в Мадурай – второй город после Мадраса в штате Мадрас. Он встречает нас нелепым бесшабашным сиянием, напоминающим лубочную пышность деревенских ярмарок.
Hostel приятно поразил нас: большой сумрачный парк, тихий и густой. И несколько зданий – тоже тёмных, присмиревших в этом медлительном сумраке. Но в нашем домике нет кроватей – это малоутешительно. Есть две кровати наверху, в маленькой круглой комнатке-террасе. Там поселяемся мы втроём: Муха, я и Маргошка. Все остальные сдвигают внизу столы и располагаются на них. Перед ужином мы вчетвером (нас трое и Санька) решили прогуляться по городу и найти приличный ресторан. Прошлись по улице, которая проходит около нашего общежития, потерпели полное фиаско в розысках, ибо в нашем распоряжении были русский, украинский, немецкий, английский языки и хинди, а все обычные жители в этом городе предпочитали тамильский язык.
Наконец, мы поймали случайное такси, шофёр которого знал пару-тройку слов на хинди. Он посадил нас к себе в машину, провёз несколько сот метров, остановился на мосту через какую-то полувысохшую речушку и заявил, что у него нет бензина. С несколькими голодранцами бегал где-то целый час, притащил бензин, заправил машину, потом ещё целый час её заводил, но та замолчала навеки. Мы снова вылезли и, чертыхаясь, побрели обратно. Когда уже подходили к нашему общежитию, этот парень лихо подкатил на своей колымаге и с гордостью распахнул перед нами дверцу. Мы отказались, и он стал жалобно кричать, выудил у нас пол-рупии (нам так до сих пор непонятно – за что) и укатил.
После ужина Муха, Мавлюдка, Анвар, Салим и Санька снова пошли гулять. Я же осталась дома, но перед сном немного прошлась вместе с Соней и Линой.
Так закончился первый день в Мадурайе.
23 мая.
Утром после завтрака мы уселись в автобус и поехали по городу. Предполагалось сначала, что мы поедем прямо в «Минакши темпл», но по дороге увидели очень интересный храм – аккуратненький, чистый, лёгкий, он стоял на островке посреди озера. Все заголосили, что хотят посмотреть на него вблизи. Вылезли и побежали к лодкам. Потом по узенькой крутой винтовой лестнице выбрались на верх этого сооружения. Храм оказался не такой уж и интересный, зато все были довольны, что забрались на такую высоту, откуда можно посмотреть на Мадурай.
Девчонки крутились возле Бобби, теребили его, завязывали ему на шее платочек и учили говорить по-русски: «Бобби – хороший мальчик» и «У тебя носик хорошенький». Но последнее было для него очень трудно, и он запомнил лишь: «У тебя носик хорошик». Так и говорил он весь месяц. Остальные ребята обиженно посматривали на нас, обделённые вниманием. Мистер Капур встревожился, что мы где-то запропали и начал сигналить из автобуса. Наконец, все, напившись «coco-nut`а» (я всё ещё не осмеливалась после позавчерашнего печального опыта пить кокосовое молоко снова), разместились в автобусе и поехали.
Мистер Капур предложил нам на выбор: сначала идти в храм, а потом – в «Ice-Land», или сначала в «Ice-Land», а потом уже на минутку - в храм. Почему-то все побежали в «Ice-Land», оставив храм без внимания. Мы сидели втроём: я, Анвар и Лина. И бедняжка Анвар с ужасом взирал на то, как мы, глазом не моргнув, слопали по три порции мороженого. Потом, скуля и покряхтывая, он съел и свои три порции, которые мы для него заказали.
Потом отправились в «Минакши-Темпл».
Огромные усечённые пирамиды, улепленные (именно улепленные!) сплошь – сверху донизу – грубо сделанными фигурами божеств. Когда-то они были однотонного коричневого цвета. Сейчас окрашены в невообразимые цвета – дикое смешение пронзительных жёлтых, оранжевых, синих, зелёных красок, что ещё больше подчёркивает нелепую грандиозность храма и его величественное убожество.
Я уже писала, что мне всегда делается нехорошо после индуистских храмов, но здесь было особенно тошно. Внутренние помещения, куда ещё не добралась попугайная крикливость красок, поражают мрачной, сосредоточенной торжественностью, грубой монументальностью и величием.
Здесь нет печати гения, которая пронизывает древние и вечные фрески и статуи Аджанты. Великой Аджанты, которую мне так и не пришлось увидеть. Если вернусь когда-нибудь в Индию, первое, что я сделаю – поеду в Аджанту, и конечно – к лагунам Кералы и на самый край страны, к Индийскому океану.
Счастливая я до ужаса – ведь всё это я видела, понимаете! Не в книжке на картинке, не во сне – а сама чувствовала, как белая пена пушистыми клочьями оседает на ногах, и как светильник горит спокойно и отрешённо в молчаливом храме, где встречаются три стихии: Аравийское море, Бенгальский залив и Индийский океан. Мы все здесь напоминаем птиц – уставших, опустившихся на корабль посреди волн и готовых вот-вот воспарить снова. А в голове всё крутится и крутится короткая строчка из великого Сурдаса:
"Корабль птице не покинуть, кругом безбрежный океан".
Ведь здорово же, да? Только сейчас птице не хочется покидать корабль – пусть чужой и странный – но что-то приворожило её к нему, а милая родина отступила на время
А что было дальше?
Дальше мы поехали смотреть бывший дворец махараджи, где теперь – Верховный суд. Все устали, хотели пить, из вежливости пробежали по его тёмным, каким-то заброшенным, неуютным залам и поехали на ланч. После обеда – экскурсия в музей Ганди.
Противоречивые чувства он вызывает – молчаливые, особой значительной тишиной исполненные комнаты. Множество фотографий: детское напряжённое лицо, юное – но уже сосредоточенное и задумавшееся, усталый взгляд зрелых лет. И, наконец, всему миру знакомое лицо бездомного скитальца и великого фанатичного мыслителя.
На стенах – изречения, исполненные какой-то прекрасной смиренности, сдержанной печали, ищущего и тревожного духа, странного, гордого и отрешённого от земного пафоса. Что-то неприемлемое и непонятно-впечатляющее. Домотканые простые одежды, грубые сношенные сандалии, посох – великий пилигрим в его последнем успокоении. И венчает всё это изумительное по выразительности настенное изображение Ганди из чёрного камня на белоснежной матовой стене, выполненное африканским художником по имени William de Dangers Hendrik. Изображена только одна рука, поднятая вверх устало и гневно, и одна нога, словно повисшая и не нашедшая опоры на скорбной земле. Тени, отбрасываемые изображением, должны создавать впечатление второй ноги и руки. Странное и прекрасное произведение!..
Вечером после ужина я, Лина, Соня, Анвар и Вилли отправились на ярмарку – типичная индийская пёстрая разлюли-малина. Дешёвые, ослепляющие глаз тяжёлые украшения, переливчатые пояса, платки, разноцветные стёклышки. Совсем не смешно, даже совсем грустно. Играет пластинка, а парнишка с какой-то девицей открывают рот и припевают, увеселяя толпу, молча и равнодушно взирающую на них. Побродили мы, и расстроенные поплелись домой. Вдруг забарабанил дождь. Сухо и грустно попрощались мы с Анваром и побежали к нашему домику. Потом дождь прошёл, расползлась влажная одурманивающая духота, москиты устроили свой писклявый шабаш, и измученные, мы ворочались целую ночь.
24 мая.
В 7.30 утра – снова чемоданы забрасываются наверх, все тащатся к автобусу, шумно и крикливо в нём размещаются. Уже образовались некоторые постоянные сиденья.
Амалия Малишевская – суровая полячка с мужским голосом, обладающая редкой способностью сидеть по 10 часов подряд и не шелохнуться, что бы вокруг не творилось – на сиденье одна.
Айша с островов Св. Мориса (Маврикий) - птичка-невеличка и скромница, и Элен из Тринидада – это другое сиденье.
Разбойница Сита – неугомонная, никогда не устающая, и Маджид из Ирака, толстый, сияющий, покорённый Ситой с первых дней, её верный рыцарь и слуга – третье сиденье.
Лина и Бэлка Кондратьева усердно обхаживают Бобку, тот довольный донельзя морщит свой «носик хорошик» и насвистывает песенки.
Мы сидим с Анваром на сиденье, которое тянется с одной стороны автобуса, у окна, и потешаем друг-друга. Он не закрывает рта ни на минуту, хихикает, поражается видами за окном, ссорится со мной. Так незаметно (спасибо Анвару) проходит время.
Едем в Перияр – дикий заповедник в горах, до него 95 миль. Горы бегут нам навстречу, Всё ближе и ближе, обступают, льнут к нам, обнимают, и утверждают себя с властной и красивой страстью. Мы поднимаемся вверх медленно-медленно, словно стремимся вобрать в себя горную свежесть и нетронутость. Прохлада легко и вольно спускается к нам, маленькие опрятные горные деревеньки приветливо бегут по склонам, и наконец – сам заповедник!
Небольшая комфортабельная гостиница, в которой нам, бедным студентам, было разрешено лишь немного перекусить. За ней внизу сквозь деревья - сверкающей полосой, исчезающей среди гор, поблескивает озеро. Здесь чудесно, так непередаваемо чудесно. Покой и вкусная, душистая, непотревоженная свежесть. Всё неопределённо, неясно и беспричинно радостно. Ребята и девушки пошли умываться и фотографироваться. А я спустилась по дорожке немного вниз, и что-то сильно и больно толкнуло в сердце. Там внизу за кустарником среди лугов течёт речушка с низким, заросшим густой травой берегом. И на той стороне – луг с неяркими полевыми цветами. И тоненькие белоствольные деревца, покачиваемые ветром. И горло перехватило рыдание – Господи, ведь это как Воронка, моя любимая Воронка в Ясной Поляне, русская, добрая, немудрёная речушка.
Предательницей я себя почувствовала в тот миг: чужое, красивое и нелюбимое полюбила, а своё навеки для любви данное – забыла, загнала в тёмный угол своей памяти.
Так горько, так больно было, плакала долго и раскаянно, пока не пришёл Анвар - перепуганный до смерти заохал, запричитал, увёл меня и всё пытался развеселить. Добрый непонятливый Анвар!
После обеда поехали кататься на лодках по озеру. Долго лазали из одной лодки в другую, гомонили, кричали, отплывали и снова приставали к берегу. Потом, наконец, все три лодки, одна за другой поплыли в неведомое – туда, где озеро исчезало в горах.
Как всё было удивительно покойно и лено. Сладко и убаюкивающе лепетала вода, горы ласково смотрели на нас, покачивая зелёными добрыми верхушками и облака примостились на них, вкушая краткий отдых. Маленькие белые цапли тоненькими столбиками проплывали мимо. Громадные бизоны показались из рощи и пошли по берегу строго и важно. И вдруг – стоит он, родимый, большой, неуклюже грациозный, с лопухами ушей – и обрывает листики с деревьев, а маленький пузатик тыркается между его больших толстых ног. И только хоботишком своим оттуда раскачивает.
Картина, исполненная мира, доброго, великодушного и мудрого! Земля, какой она должна быть, и какую каждый из нас видит в своих самых лучших, самых красивых снах! Как далеко это от недоброй, издёрганной цивилизованной суетности шумных никчемных городов. Тишина и покой, всё в себе растворяющие!
Очень не хотелось уезжать, но наступал вечер. Молчаливые, призадумавшиеся, чудные какие-то, мы уселись в автобус и поехали. Ехать нам теперь нужно в Тривандрум, но это очень далеко – 160 миль. А значит придётся переночевать где-то в пути. Мы едем в полном мраке, молчим. Неумолчный болтушка Анвар – и тот присмирел. Вокруг горная ночь – неуловимая, полная звуков, шороха, терпкого запаха свежести. И вдруг – трах-тарарах! Авария, что-то случилось нехорошее с мотором. Автобус встал надолго.
Вышли из салона, сели на обочине. Внизу обрывистый склон горы, и темнота поднимается оттуда, из долины, ещё полной земных людских звуков. Все разбрелись по дороге. Вдруг появились какие-то торговцы фруктами. Откуда они взялись, ума не приложу – словно их сама темнота произвела на свет в этом заброшенном местечке. Мы едим ананасы и на пробу покупаем плоды хлебного дерева – jack-fruit. Они оказываются такой вонючей непереносимой гадостью, что нас в дрожь бросает (хотя и говорят, что это – очень полезная штука) и хочется стошнить. Самые ленивые снова забрались в автобус.
Исмаил – тучный, красивый, невообразимый лентяй с чудесными коровьими глазами – оккупирован нашей Мавлюдкой. Она скачет возле него по автобусу и требует: «Исмаил, скажи – я корова!» И тот покорно и старательно, с безнадёжной готовностью повторяет: «Ya korova». Дальше идёт: «Исмаил, скажи – я подлец!». И снова жалобно и старательно «Ya padles». Хохот русский заливистый – и чудесная улыбка Исмаила. «Исмаил, скажи – я дурак!» Но это слово он уже знает и поэтому решительно отказывается на хинди: «Нет, я не дурак, я корова». Снова хохот.
Позднее Исмаил от кого-то из нас узнал, что такое корова, и с горячностью стал отрицать, что он «korova», принимая лишь, что он «padles». А в сумраке летают маленькие огонёчки – светлячки, и кажется, что это любопытные звёздочки спустились с неба посмотреть на странных земных созданий. Они порхают около нас и исчезают при нашем приближении. И всё это кажется страшно нереальным – эта ночь, её аромат, примолкшие горы, светлые мерцающие огоньки, льющаяся отовсюду темнота, неясные растворяющиеся в ночи теперь незнакомые фигуры знакомых людей.
Наконец всех пересаживают в другой, маленький автобус, в котором слишком мало места – и половина из нас стоит или сидит прямо на полу. Я сижу впереди и смотрю на дорогу, освещаемую фарами. До Коттаяма 70 миль. Там мы решили переночевать. Автобус мчится очень быстро. Какой-то страдающий бессонницей бурундучок сунулся было на дорогу, но увидел чудище, несущееся прямо на него – и пустился обратно. Два часа ночи. Все кряхтят, стонут и хотят спать.
Но вот, и Коттаям, заснувшая гостиница, встрёпанные индусы, не знающие, что делать с непрошенными гостями. Наконец для нас открывают три комнаты, в одну набиваются девчонки, в остальные две – мальчики. Несколько неудачников будут спать на галерее. Расстилаемся прямо на полу и моментально засыпаем.
День сегодня был необыкновенный – это моя последняя мысль…
25 мая.
Я кажется безнадёжно расписалась. Написала так много, а описала всего лишь 8 дней. Но сократиться не могу, нужно рассказать об этом так, чтобы в памяти каждый день остался навсегда. Никогда не любила много писать. А сейчас что-то стряслось. Потерпите, пожалуйста…
Потрясает то, что каждое местечко, где мы побывали, окрашено каким-то своим, только ему свойственным настроением. И обиднее всего, что нет слов, чтобы передать это.
Пондишери – сверкающий, из солнца и света созданный, счастливый до головокружения, морем и небом полный. Раскалённый Танжор, душный, пропитанный ленивой, знойной истомой. Жалкий, раскрашенный Мадурай – для нас счастливый и бесшабашный – с весёлым «Ice Land», где Анвар нам с Линкой жестоко отомстил, затащив сюда во второй раз и заказав нам каждой по 6 порций мороженого.
А потом… Как всё было потом…
Итак, утром все идут через посёлок в ресторан, предназначенный для нашего кормления. Малаяльцы - жители штата Керала, отродясь не видавшие такой невообразимой людской смеси, шествуют за нами неотступно, ничего не говоря, не выражая никаких чувств и не отставая ни на шаг. Мы едим свой обычный завтрак: омлет и кофе с тостиками. После чего все свободны. В Коттаяме нет ничего достопримечательного, разве что лагуны.
Лагуны… Произношу это слово вслух и чувствую, как отдаётся оно в душе невиданным, непередаваемым, нежным и сладким чувством. Что это было – то, что мы видели? Да и видели ли? Может быть, это детская волшебная сказка, которую человек до самой смерти лелеет в беззащитном, крохотном, доверчивом уголке своего сердца и никогда не верит, что она станет явью, сжалилась над загнанной, запуганной, измученной гадостями человеческой душой и явилась здесь человеку? Тот, кто увидел это, уносит это в сердце, и рвётся потом сюда снова и снова, а если не суждено вновь вернуться - всю жизнь тоскует по утраченной мечте, по пленительной, ускользнувшей сказке, плачет бессильно и горько. Неземной прекрасный мир, покой блаженный, благоуханный, миротворный. Молчание, сулящее счастье. Забвение благодатное и щедрое, доброта незабывная, дарующая себя без остатка.
Всё полно тихой и спокойной ласки. Мы сели в просторную моторную лодку, и она медленно и бесшумно заскользила по тихой, почти неподвижной воде. Вода вокруг, везде, со всех четырёх сторон. Она поблескивает на зелёных рисовых полях – обильных и буйно растущих. Она ласково жмётся к островкам, разбросанным сотнями посреди этого обилия счастья. Деревеньки – чистые, опрятные, с низенькими хижинами – приютились на этих островках, порой три метра в ширину и милю в длину. Порой островки разделены канавами, через которые перекинуты брёвнышки. И над всем этим – венчая, укрывая, защищая бережно и добро – шумят, встречаясь, лаская друг-друга ветвями, пальмы. Они наклоняются к нашей лодке, касаются её своими широкими листьями, взметаются вверх в серое небо, убаюкивают крыши хижин, сбрасывают вниз к великой радости большеглазых, худеньких ребятишек, большие зелёные орехи, скрывающие прохладное сладкое кокосовое молоко. Пальмы шепчутся друг с другом, потом застывают, погружённые в собственные ясные и бесхитростные мысли.
А вода всё журчит, журчит под нашими руками, ласкается и убегает дальше, к горизонту, где расстилаются целые пальмовые леса - далёкие и недосягаемые. И умилённо и нежно, слабой, робкой и сладостной песней изливается сердце, обретшее желанный покой. Грязь, низменное, скрытное, недоброе, фальшивое, пустые ненужные желания, суетное ненасытное тщеславие, обиды и неудачи – да было ли всё это, и что оно значит в твоей жизни, когда есть на земле ТАКОЕ! И зачем оно нужно, когда надо увидеть ЭТО – и ты станешь человеком.
Идеализм? Но ведь это было на самом деле. И потерянный рай – он ведь тут, в этом уголке.
Так и плыли мы – молчаливые, словно заколдованные, потрясённые, пришибленные. Тихо улыбались каждый своему, чему-то очень сокровенному и совсем не гнусному, бережно касались пальмовых ветвей, словно хотели вобрать в себя их тёплую силу. Добро и доверчиво улыбались женщинам, хлопотавшим около своих хижин и провожавших нас глазами, говорили с детишками бог весть на каком языке, смеялись над собачками, поглупевшими от удивления и лаявшими на нас из-под скамеек, куда они старательно забивались. И всё хотелось унести с собой этот бесхитростный неугасимый свет доброй сказки, чтобы освещать им потом жизнь.
И какая-то искорка всё-таки запала в сердце – я это знаю точно.
Красивый, чисто одетый малаялец на ломаном английском обратился к нам. Он хочет угостить всех кокосовыми орехами, ведь он христианин, и мы тоже христиане. И хотя далеко не все из нас были христианами, мы не стали разубеждать его и пошли за ним. Посреди чистого дворика, окружённые круглолицыми ребятишками, смотрели, как с пальм сбивают орехи и потом острым ножом пробивают в них отверстие. И прохладная, вкусная, прозрачная жидкость словно давала тебе новую жизнь. Потом он и его брат проводили нас до лодки, шедшей назад в Коттаям, и долго они шли со своими детьми и жёнами вслед за нами и улыбались открыто и просто. И ничего этим людям не надо было – только сделать добро и просветлеть лицами, услышав слово благодарности.
После обеда спалось легко и сладко.
Вечером Санька, Лина, Бобби, Бэлка, Анвар и Соня, узнав от нас о лагунах, тоже захотели их посмотреть. Ну и что мне оставалось делать? Конечно, идти вместе с ними. И мы увидели ещё одно чудо – лагуны ночью. О, они совсем не были похожи на дневные!
Мы отправились туда, когда сумерки ещё только спускались на землю, и в тени пальм зажигались первые робкие светильники, а сами пальмы лишь начинали дремать. И подплыли к островам, уже когда ночь царила над лагунами. Пряная, влажная, душная ночь. Всё вокруг плыло, качалось, уходило неведомо куда в странном сладостном сне. Чёрная вода светилась, приютив в себе доверчивые звёзды, плескалась невидимая в узеньких протоках, дремали огоньки около хижин, тонко и надсадно звенели москиты, смех – детские, чистые колокольчики – замирал позади нас, и пальмы вели свою нескончаемую тихую беседу с небом, жалобную и неясную.
Лагуны спали и глубоко протяжно вздыхали в своей чуткой полудремоте. А ночь опьяняла, завораживала, кружила и томила. И хотелось кричать от изумления, от странной необъяснимой боли и неодолимого восторга, властной тоски и нежданного внезапного счастья.
Мы долго все вместе сидели на берегу, свесив ноги в воду, и слушали, как звучит ночь. Потом показался огонёк, он разгорался всё сильнее - это вернулась наша лодка. Лагуны снова поплыли мимо, и очарованные ими, мы глядели в ночь и пили её терпкий и напоённый влагой аромат.
Что испытали, что перечувствовали, что мучило сердце в тот день – не могу сказать, не найду слов…
26 мая.
Рано утром приходится покидать город Коттаям. Больно, словно расстаёшься с бесценным, редким, невиданным даром, доставшимся тебе только раз в жизни и волею судьбы отнятым. Впереди у нас Керала, о которой так много слышано, о которой мы мечтали, пока сидели в душном опостылевшем Дели. И почему-то никогда не верилось, что мы попадём туда. Это было так же нереально, как попасть на Марс, на Южный полюс или хотя бы на остров Таити.
В детстве я очень хотела увидеть Таити, именно Таити. Та-и-ти – коротенькое, странное, звонкое слово. Мир чудесный, манящий, неразгаданный, звучный, скрывающий в себе какую-то тайну. Но о Таити можно было только мечтать, и потому, когда я повзрослела, эта мечта сникла, завяла – бессильная перед реальностью.
А тут вдруг нежданно-негаданное, нереальное превратилось в такую щемяще-прекрасную ароматную реальность! Мы едем в своём автобусе, и разум отказывается верить, что всё это происходит наяву. И в очередной раз удалось увидеть лагуны, теперь уже утром.
И снова они поражают, и снова они неведомые и непостижимые. Сонные, напоённые свежестью зари, они трепещут, охваченные утренней негой. И ещё скованные сладкой дремотой, вбирают в себя ласку первых солнечных лучей и ликуют торжествующе, победно. Обволакивают тебя какой-то страстной томительной тайной, влекут и завораживают.
Но тут солнце скрылось, краски померкли, и с непередаваемым изяществом пальмы застыли, приютив под собой аккуратные низенькие хижины. Автобус останавливается. На обочине стоит малаялец – высокий, прекрасно сложенный, с горделивым, почти вдохновенным лицом. На руках - голопузый мальчуган с огромными, размером со сливу, чёрными глазами. Елозит на руках отца, таращит глаза на диковинных людей. Вот-вот заплачет, и плаксивая гримаска уже ползёт по лицу. Но любопытство пересиливает, и малыш прячет мордашку на плече отца, однако одним глазом – чёрным, блестящим, всё-таки поглядывает на нас. Так мы и стоим молча, разделённые не только незнанием языка, а чем-то другим, очень важным и непонятным.
В 12.30 приехали в Тривандрум, столицу штата Керала. Остановились в общежитии местного Университета. Каждому дали по отдельной комнате, но душной, тёмной и без кондиционера. Гидом нам определили Джимми – студента на практике, самоотверженного и расторопного юношу, который 4 дня возился с нами, как с малыми детьми. Вплоть до того, что водил всех девиц в душ, где не было света, и зажигал там для нас свечки. Первый наш обед в Тривандруме останется для всех кошмарным воспоминанием. После того, как мы глотнули первую ложку, все с перекошенными лицами и жалобными стонами побежали вереницей к кранам с водой – во рту всё горело и внутри жгло. Любит Индия перец, ничего не скажешь!
После «обеда» отправились в Галерею искусств и в городской музей. В музее все с убийственным равнодушием взирали на всякие скелеты и заспиртованные головы и скоренько оттуда убрались. Случайно набрели на небольшой домик, состоящий из одной длинной комнаты, сплошь увешанной картинами Рерихов – отца и сына. На минуту душа вновь прикоснулась к тонкому, изысканному, одухотворённому миру искусства, которого так недостаёт здесь, который я почти забыла и который оставила так давно. И всё-таки такой Индии, как у Рерихов, мы не увидели и, наверное, не увидим. А душу Индии Николай Константинович понял в максимальном приближении. В её самом сокровенном, обнажённом виде, очищенном от всяких болезненных примесей и чужеродных наслоений.
После галереи заехали в общежитие за купальниками и отправились на Covalam Beach. Это пляж на берегу Аравийского моря в 10 милях от Тривандрума. Красивейшая дорога проходит среди небольших озёр, бесчисленных рощ и крошечных домиков, примостившихся в тени добрых и по-матерински щедрых пальм. Солнце постепенно садится, неохотно покидая своих любимиц, чтобы наутро с ещё большей пылкостью одержимо приникнуть к ним. В воздухе разлита ясная умиротворённая доброта. На пляж приехали уже в сумерках.
И пальмы в неудержимом фантастическом порыве кидались в море и снова взметались вверх, овеянные солёной свежей влагой. Огромное, грохочущее, шипящее, великое море, чужое, покоряющее своей чуждой и чудной силой. Мы купались в нём, исчезали под его волнами и опоминались только на берегу, зарывшись в чёрный песок, и потом снова бросались в пенный вихрь. Бедняжка Джимми всё время держал нас с Сонькой за руки, чтобы не потерять, но волны всё равно были сильнее его.
Совсем уже в глубокой ночи поехали мы, наконец, домой - мокрые, какие-то ошалевшие, присмиревшие. Спать было душно, злючки-москиты, обрадовавшись поживе, налетели со всего света и вцепились в свои жертвы. А в голове всё звенело море, и счастье теснилось в сердце…
27 мая.
После завтрака Джимми повёл нас в организованном порядке в «Emporium». Но все сувениры там оказались страшно дорогими. Мы посмотрели на Джимми очень неблагосклонно и покинули его на произвол судьбы. Разбились на пары и пошли гулять в индивидуальном порядке. В результате потеряли наш автобус и поехали в зоопарк, рассевшись в такси. В зоопарке вместе с нами ходил служитель, заставил шимпанзе курить папиросу, мишку – выпрашивать сладости, льва выгнал «в природные условия» - на площадку с деревьями, и он там очень скучно рычал. Тигру совал в морду какую-то палку и тот скалил зубы. Бегемота вытащил из воды и раскрыл ему пасть, чтобы народ посмотрел. В общем, «весело» было, страсть, как весело.
Обедать пошли в другое место, где нас накормили очень сытно, вкусно и с минимумом перца. А после обеда поехали на мыс Коморин. Понимаете – мыс Коморин. Ведь это всё равно, что сказать: я поехал на Мыс Доброй Надежды. Пишу всё это и не верю, что это, действительно, было. Помню, когда мы вернулись из своей зимней поездки, то говорили: "Это ещё что! Вот, если бы на Мыс Коморин попасть, так ведь не удастся". И все удалось, и это совсем не во сне, и мы, действительно, добрались до него.
50 миль мы ехали к нему в автобусе, и в голове сидела одна мысль: увидеть, скорее увидеть. Может быть, потому, что мы не видели захода солнца (небо было в тучах и оно ушло незаметно), и тем более - утреннего восхода, чем так знаменит Мыс Коморин, - он не поразил нас сначала так, как мы предполагали.
Большой песчаный пустырь с крохотными лавчонками, где продают кокосовые орехи, ракушки и слоновую кость. На невысоком берегу два современных здания - это дорогие гостиницы для туристов. И совсем у океана, отделенный от него только обрывистой стеной - белоснежный храм. Он ничем не связан с этим будничным, очень современным видом, и никогда никто не протянет связь между ними. Храм - единое целое с океаном, они словно рождены вместе, и он вечен так же, как незыблем и вечен великий бесконечный океан, простирающийся позади него.
Отсюда был развеян прах Ганди, океан поглотил его, и в этом конце великого человека - трагический символ неуспокоившегося, сиротливого духа, не нашедшего приюта на горестной земле...
Все разбрелись куда-то, девчонки ушли купаться в бассейн, а я спустилась вниз к волнам. Серые, темные, огромные волны тяжко бились о камни. Свинцовое небо медленно падало в море. Волны приходили и снова откатывались. А мне вспомнилось наше репинское море, когда я прошлым августом приходила к нему вечерами и слушала его тревожный шум.
Как сладко воспринимать родное, утерянное - в чужом, странном тебе краю. Потом пришел Анвар, и мы вместе ловили мои чаппалы, которые, пока я зевала, утащило в море, и пока мы вылавливали один, другой убегал.
Совсем стемнело и моря не стало видно в ночи. Долго-долго мы сидели с Анваром в тихом молчаливом храме, слушали странный протяжный гимн, который пело невидимое море, там за стеной. И в отрешённости этой покойной отдыхала душа. Мы потерялись и долго не могли найти, куда же все исчезли. Наугад пошли в одну из гостиниц и, к счастью, оказались на верном пути. Все уже с аппетитом уплетали ужин. После ужина отправились домой, было уже 11 часов вечера, вечерняя свежесть билась в окна автобуса и прохладный ветер запутывался в волосах.
Бах! И снова наш "бас" сломался - это уже третий раз за путешествие. Поэтому все безропотно вылезают, и даже никто уже не удивляется. Придётся ночевать в этой малаяламской деревушке. Вокруг собирается видимо-невидимо народу, они словно из-под земли появились. Молча стоят, созерцают нас, изредка перекидываются замечаниями.
Выяснилось, что неподалеку идёт свадьба. Большинство наших ушло её смотреть.
Я прикорнула в автобусе, потом тоже направилась на улицу. Джимми потащил меня на свадьбу, но я только сунула туда нос - в это душное пекло, и как ни стыдно мне было за такое пренебрежение к народным традициям, пустилась наутёк. Потом мы сидели на мостике на одном парапете, а вся деревня - на другом. И разглядывали друг-друга. Потом раз тридцать толкали наш автобус - он начинал тарахтеть, но снова смолкал. Шуму и гаму было на всю деревню! Собрались древние старики, почтенные женщины. В час ночи, наконец, все было в порядке, то есть автобус мог теперь двигаться. В два часа ночи мы тихо доползли до Тривандрума. Снова москиты, духота, жёсткая кровать и тоненькая простынка.
28 мая.
По программе мы должны были выехать из Тривандрума в этот день утром. Но наш старенький автобусик отвезли в починку, и в этот день все предоставлены сами себе. Мы, во-первых, проспали и на завтрак пришли, когда все разошлись.
Походили по магазинам и вернулись домой. Слонялись из одной комнаты в другую, еле дождались обеда и первыми прискакали в столовую. После ланча все уселись и улеглись на лужайке перед общежитием. Хорошо так было, идиллически уютно и безмятежно.
Мовлюдка, я, Сонька, Бэлка и Маргошка сели на травку играть в карты. Пришёл Бобка и бодро выпалил: "Sigraen f karty!" В дурака он уже играет очень здорово, и когда спрашиваешь - какие козыри, - лихо отвечает: "Bubbi".
Играли, играли и утомились. Решили снова поехать на пляж. Отправилось нас 8 человек: все наши девчонки, кроме Сони, Санька, Маргошка, Бобби и Салим. На море опять был шторм, и мы плескались около самого бережка. Бобка поймал краба, завернул его в платок и положил Мавлюдке в корзиночку. Что с ней было, когда краб схватил её за палец! И снова собралась огромная толпа и неотрывно глазела на нас. Это было потешно - переодеваться под взглядами и замечаниями десятков людей. Но что было делать?
Вернулись домой. Мавлюдка пришла ко мне в комнату, и мы стали жечь свечки, которые дал нам Джимми. И комната превратилась в крошечный храм. Маленькие свечки мерцали на столе, и тени копошились на стене. В дверь заглянул Пинка, младший сын мистера Капура, и как завороженный, застыл, уставившись на стол. Этот Пинка терроризирует весь наш лагерь - пискля и рёва, он изводит свою мамашу, сестрицу, слугу мистера Капура Ерумалая (мы прозвали его «Ермолай») и заодно всех нас. Стоит до него дотронуться - истошный рёв потрясает автобус, и виновному очень хочется тихо исчезнуть куда-нибудь.
И вот этот Пинка ("гадёныш", "little animal", "шибздик" - это его прозвища) притихший, смирный, подошёл к столу и зачарованно уставился на огоньки. И мы с Мавлюдкой наперебой жгли ему свечки, учили ставить их на стол и укреплять расплавленным воском. И такой он был послушный и хороший в этот вечер, что ещё долго ходили об этом легенды.
Мистер Капур объявил, что завтра в 3 часа утра мы должны выехать. Но все запротивились, и отъезд отложили на 5 часов утра. После ужина Бобка - само изящество, грация и подвижность - учил всех нас твисту на тёмной лужайке около дома...
Надо отправлять письмо. Поэтому я заканчиваю. Ой, как много ещё надо описывать!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ:
А ЗДЕСЬ ВЫ ПРОЧТЁТЕ, ЧТО СТАЛО С НАШЕЙ ДЕВУШКОЙ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ УНИВЕРСИТЕТА:
А вот и обещанная ранее песня «Накупенда малайка», которую так любили всю дорогу петь в автобусе наши африканские студенты.