«Ань, я сегодня не смогу встретиться утром. Карина уронила давление. Я уже в больнице»
Это сообщение я получила в 6 утра от Саши, которая была моей коллегой-сверстницей, проходившей со мной обучение в ординатуре. Мы с ней с самого начала как-то очень сдружились и встречались с утра у метро, чтобы вместе дойти до больницы и посплетничать. Такое сообщение означало только одно - сепсис, который является основной и самой частой причиной, почему дети умирают в онкологическом стационаре. Да, в большинстве случаев летальный исход происходит не из-за самого рака, а от самой обычной инфекции, так как любая химиотерапия действует на костный мозг и на время подавляет его возможность продуцировать защитные клетки организма. Такой процесс бывает разным по выраженности (от незначительной до полной потери иммунитета) и длительности (от 1-2 дней до несколько десятков). У Карины была «агрессивная» химия, которая предполагала долгий период отсутствия защитных клеток.
Ее историю болезни я очень хорошо знала. Это сложно объяснить, но в отделении, как у нас нет «не своих» пациентов: да, я являлась лечащим врачом определенного количества детей, но с другими больными все равно сталкивалась во время перевязок, дежурств, отпуска врачей, обсуждений на многочисленных «летучках» и конференциях. У Карины был только один подъем температуры - обычно дело, а тут внезапно давление 80/40.
В тот день я забрала часть Сашиных пациентов под свою курацию, потому что знала, что ей и ее старшему врачу (наставнику) будет не до них. Сейчас их главная задача - спасти Карину, которая к 9 утра уже была переведена в отделение реанимации. Она получала все, что можно было назначить: сильнейший коктейль из антибиотиков, противогрибковые, иммуноглобулины, противовирусные, поддержку для сердца и даже стимуляцию костного мозга, которая при ее основном заболевании была показана только в самом крайнем случае. Но нет, бактерия, которую идентифицировали к концу рабочего дня, сметала все на своем пути.
Постепенно Карине становилось только хуже, второй-третий-четвертый день не приносили хороших новостей. Стали отказывать органы.
Как-то Саша зашла в ординаторскую, где я сидела, и уставилась в компьютер на открытый пустой лист вордоского файла.
-Мне сказали начинать писать эпикриз. Я не могу.
Не нужно было даже уточнять, что это за эпикриз должен был быть. Тот, который отдают при самом грустном исходе событий. Саша так и не смогла начать его писать. Ее всегда отличала от нас искренняя вера до последнего в то, что все будет хорошо.
-Саш, иди домой, уже поздно. Я тебе напишу, если что-то произойдет.
В ту ночь оставалась дежурить я. И мы обе прекрасно осознавали, что должно произойти.
-Только сразу напиши. Я приеду.
Это случилось рано утром, что-то около 5 часов. Я сообщила Саше, как и обещала, через 40 минут она уже была в больнице и начала писать то, чего морально не была готова делать еще предыдущим вечером. Ее старший врач бегала и разбиралась со вскрытием и прочими бумагами, помогала родителям, чем могла.
Ближе к вечеру все закончилось. Я уже собиралась уходить и пошла переодеваться в ординаторскую.
На диване сидела Саша. Она плакала очень тихо, скорее немного подвывала и всхлипывала, потому что сил громко реветь не было, да и в коридоре могли услышать.
-Анастасия Сергеевна тоже плакала. Не думала, что она будет это делать. - сказала Саша про своего куратора, которую всегда отличало спокойствие и эмоциональный нейтралитет, выработанный за долгие годы клинической практики.
Тогда мы с Сашей еще немного посидели и поехали домой. Я - мыться и грустить после тяжелого дежурства, а она - плакать там, где ее не услышат другие пациенты.
Возможно, вам будет интересно: