Продолжение "Воспоминаний" Евгения Петровича Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа)
Поступив школу гвардейских подпрапорщиков 16-ти лет, я был не по годам мал ростом и вообще миниатюрен, но, как кажется, довольно благовидной наружности. Прежде всех наших переведенцев из Лицейского Пансиона, которых было в школе до тридцати человек, я преуспел по фронтовой части, и меня, как напоказ, стали посылать на ординарцы к Государю (Николай Павлович) и Великому Князю, которые всегда были ко мне милостивы; в особенности Великий Князь Михаил Павлович, довольно часто посещавший нашу школу, забавлялся мною как игрушкой.
Бывало, приедет, вызовет меня вперед, велит взять ружье и начинает в присутствии огромной публики сам командовать мне всякие эволюции и ружейные приемы. - Вот чего я хочу, вот чего я требую! - бывало, обратится он к нашему начальству, по окончании моей экзерциции.
Ротным командиром нашим был Преображенского полка капитан Звегинцев (спасибо Исторические мелочи), человечик очень маленького роста и далеко некрасивой наружности, но отменно умный, благонамеренный и вместе с тем очень строгий. В один прекрасный день, по прошествии трех или четырех месяцев моего юнкерства, Звегинцев, подозвав меня к себе, говорит:
- По окончании учения приходите ко мне на квартиру, я имею с вами переговорить.
Что бы такое это значило? - думаю я сам в себе. Или это огромная честь, которой редко удостаивались и подпрапорщики старшие, как фельдфебель и унтер-офицеры; или же мне предстоит огромная "распеканция"; но за что? Перебрал все свои действия: нет; ничего, кажется, такого не было, за что бы мне могло достаться! Не менее того, с трепетом в сердце, отправляюсь.
Дверь отворилась. Пожалуйте!
- Еще раз здравствуйте, Самсонов; я вот о чем хотел с вами переговорить: скажите, пожалуйста, не имели ли вы какой-нибудь неприятности с бывшим директором вашим полковником Ваксмутом (Андрей Яковлевич фон)?
- Никак нет, ваше высокоблагородие, ничего подобного не припомню.
- Отложите в сторону дисциплинарные выражения, вы здесь не на службе, и скажите мне откровенно, не примечали ли вы какого-нибудь особого к вам нерасположения полковника?
- Нет, Александр Ильич, откровенно признаюсь вам, что никогда подобного ничего не замечал.
- Странное дело! Надо вам сказать, что так как из пансиона вашего поступило к нам довольно значительное количество воспитанников, то, для облегчения нам наблюдения за ними, мы просили бывшее ваше начальство "по секрету" сообщить нам отметки о характерах и способностях каждого, и теперь посмотрите, против вашего имени поставлена пометка: скрытного характера.
Ежели я решился объясниться с вами по этому предмету, то это потому, что, отличая вас от прочих ваших товарищей, я старался поближе наблюдать за вами и должен сознаться, что до сих пор, по крайней мере, ничего подобного не мог заметить; по сиe время я вами очень доволен, продолжайте нести себя также и вперед и будьте уверены, что вам худо не будет.
- Благодарю вас, Александр Ильич, за ваше внимание, которое я глубоко чувствую и смело могу уверить вас, что употреблю всё своё старание, чтобы заслужить и оправдать ваше доверие.
За сим мы расстались.
"Каков же негодяй В.", - подумал я, выходя от Звегинцева, - "и за что это он хотел замарать мою репутацию? Но уж спасибо же и Звегинцеву, вот истинно-добрый и умный человек! Сумел взяться с шестнадцатилетним неиспорченным, самолюбивым мальчиком"!
Действительно, это, с его стороны ко мне исключительное, могу сказать, доверие, произвело такое сильное на меня впечатление, что во все остальное время пребывания моего в школе (здесь гвардейских подпрапорщиков) постоянно воздерживало меня от всяких неодобрительных поступков, несравненно более всевозможных угроз и наказаний.
До 1828 года на лагерный летний сбор войск подпрапорщики из школы отправлялись по своим полкам в Красное Село; с этого же года приказано было всей школе, как пехотных, так равно и кавалерийских юнкеров, в полном ее составе, следовать в лагерь в Петергофе вместе с прочими военно-учебными заведениями, где и были нам разбиты палатки на правом фланге.
Тут начались беспрестанные посещения лагеря Государем и вообще всеми членами императорской фамилии, которая всегда проводила лето в Петергофе: разводы, зори с церемонией, тревоги, учения и проч. и проч.
В один из июльских жарких дней, Государь приехал в лагерь, вызвал к себе исключительно нас подпрапорщиков и юнкеров, приказал выстроить в колонну, как мы были в куртках, без ружей и амуниции, и сам повел нас в нижний сад перед дворцом. Наверху у эстрады в экипаже сидела Императрица (Александра Федоровна), окруженная многими придворными обоего пола особами; фонтаны были пущены, и как известно, с горы вниз течет по ступеням довольно быстрая каскада воды; против этой-то каскады Государь приказал нам выстроиться фронтом.
- Ну, молодцы, - обратился он к нам, марш на штурм к Императрице. Поспевшие первыми получат от нее награды!
В одно мгновение все мы были по пояс в воде, постоянно окачиваемые сверху. Ежели не самым первым, то одним, из самых первых, был я у коляски Государыни и получил из ее руке золотое колечко (очень долго у меня хранившееся, а потом не знаю куда и как пропавшее).
- Comment vous nommez-vous? - спросила меня Императрица.
- Samsonoff, Votre Majesté.
- Bravo! Vous êtes donc parent à cette fontaine?
- Je crois que oui, Madame, vu que je suis tout aussi mouillé qu’elle.
(- Как ваше имя? - Самсонов, ваше величество. - Браво. Итак, вы родня этому фонтану? - Должно быть, Государыня, так как я тоже весь в воде).
Ответ мой очень понравился и долго потешал всю публику.
Вскоре после этого получено было нашим начальством приказание назначить по одному из самых благонадежных юнкеров и подпрапорщиков в постоянные товарищи к Наследнику (Александр Николаевич), в свободное от занятий время. Из кавалерийских юнкеров был назначен кавалергардского полка Мальцов, а из пехотных подпрапорщиков я.
С этого времени начинается мое близкое знакомство с высочайшим двором, о чем я и буду повествовать далее.
Начну с того, что при первом же нашем посещении Его Высочества в коттедже "Александрия", где имела свое летнее пребывание императорская фамилия, нам заявлено было приказание постоянно называть Наследника Цесаревича не иначе, как Александр Николаевич, отнюдь же не Императорским Высочеством.
При Наследнике тогда состоял наставником генерал-адъютант Карл Карлович Мердер, человек отличного ума и прекрасных душевных качеств, всеми любимый и уважаемый; он сразу поставил нас в желаемые им отношения к Великому Князю, т. е. в отношении совершенного равенства и товарищества, на что сам Наследник, как ребенок очень доброго сердца и чрезвычайно мягкого характера, поддался без всякого затруднения, тем более, что он имел к тому уже привычку, воспитываясь с самых юных лет с двумя товарищами: Паткулем (Александр Владимирович) и Виельегорским (Иосиф Михайлович).
На основании этого принципа товарищества, не стесняемые придворным этикетом, мы постоянно, всякое воскресенье и всякий праздник, отправлялись в Александрию и там все вместе бегали, играли, катались, словом забавлялись всяким образом. Весьма часто Государь (Николай Павлович) и Императрица (Александра Федоровна), присутствуя при наших забавах, сами принимали в них участие, а иногда брали нас с собою кататься в шарабане или в другом каком поместительном экипаже.
Иногда же, в большие праздники, компания наша усиливалась избранными воспитанниками кадетских корпусов, и тогда игры наши принимали большие размеры: заводились "бары", "лапта", "пятнашки" и прочие игры, требующие многочисленных участников.
Чтобы яснее показать то равенство, которое по принципу желали ввести между нами, я расскажу маленький эпизод, оставшийся в моей памяти.
Однажды мы играла в "бары" в присутствии Императорской четы, собиравшейся ехать кататься. Нужно заметить, что игра в бары состоит в том, что все играющие, сговариваясь попарно, разделяются на две партии: один идет в одну, другой в другую; потом для каждой партии назначается город или предел ее владений; играющие поочередно, покидая черту своих владений, выбегают на середину и даже далее нейтрального поля, вызывают за собою преследование противников, которые в свою очередь преследуются товарищами вызывателя, и всякий пойманный вне пределов своего города, считается пленным и тем лишается права принимать участие в игре, до ее окончания; конец же наступает, когда одна из партий вся переловлена или же сдается.
По сдаче города победители садятся верхом на побежденных, всякий на свою пару, и те обязаны перевезти их на своей спине от одного города до другого. Теперь возвращаюсь к продолжению рассказа моего эпизода.
Итак, Государь с Императрицею, собиравшиеся ехать кататься, присутствовали при начале нашей игры, в продолжение коей они уехали и возвратились, когда все уже было конечно.
- Ну, что? - обратился ко мне Император, - беготня кончена?
- Кончена, Ваше Императорское Величество!
- Кто же выиграл?
- Мы выиграли.
- И езда была?
- Была.
- Ну-ка репетицию, я желаю видеть эту операцию! Ты с кем сговаривался?
- С Александром Николаевичем.
- Саша, давай спину!
Наследник подбежал, я сел ему на спину и, в сопровождении подобной же кавалерии, поехал от одного города до другого.
По окончании лагеря, мы возвратились в Петербург, в нашу школу, которая была у Синего моста, в доме, ныне принадлежащем великой княгине Марии Николаевне, и вновь принялись за науки.
Я учился недурно; но счастье мне благоприятствовало более, чем я того заслуживал: большая часть наших учителей, а в особенности инспектор классов, свиты его величества генерал-майор князь Голицын (?:), почитали меня за невесть какого прилежного ученика.
На второй год пребывания моего в школе, удостоенный за успехи в науках и хорошее поведение награды, я произведен был в унтер-офицеры и получил серебряный темляк. Очень хорошо помню, что в это время батюшка (здесь генерал-поручик Петр Александрович Самсонов) приехал как-то по своим делам в Петербург и отправился повидаться со мною в школу; на лестнице встретился он с инспектором, князем Голицыным, который спросил его, что ему надо? Батюшка сказал, что желает повидаться с сыном.
- Как фамилия вашего сына?
- Самсонов.
- Ну, милостивый государь, поздравляю вас: сын ваш прекраснейший молодой человек, он у нас первый подпрапорщик во всей школе.
Батюшка, который сам мне передал этот разговор, настолько расчувствовался этим блестящим обо мне отзывом, что заявил мне, чтобы я просил у него, "что хочу себе в награду". Непривычный к таким любезностям, озадаченный, я положительно отказался высказать свое желание, предоставляя отцу избрать награду по его усмотрению; но как припомню, внутренний голос шептал мне: Ах, кабы, часы! Какие бы ни были, да часы, которых у меня никогда и в заводе не было.
В тот же день батюшка купил и подарил мне... жестяную чернильницу! Боже мой, как огорчила меня тогда эта награда! И по сию не могу вспомнить пору. Как мало ни был я избалован подарками, но я был уже юноша, мне 17-й год, я, наконец, унтер-офицер, у меня серебряный темляк, и вдруг жестяная черни... тьфу! И выговаривать-то скверно!
Не менее того, я должен был принять подарок с приятной улыбкой и с выражением полной благодарности поцеловать ручку великодушного родителя. Сколько припомню, я со злости в тот же день подарил эту несчастную чернильницу своему денщику.
Выше я как-то сказал, что счастье мне покровительствовало более чем я заслуживал; теперь я вспомнил один пример, в подтверждение этой истины. Мы сидели в классе, не помню у какого учителя, но очень хорошо помню, что в этот раз я не только не знал урока, но даже не знал о чем идет дело и трепетал всем сердцем, чтобы меня не вызвали; каков же был мой ужас, когда я слышу голос учителя: - Господин Самсонов, пожалуйте к доске! И в тот самый момент отворяется верь и входит инспектор. Ну! Конченое дело, пропала моя громкая репутация, погиб человек! Не тут-то было!
- Самсонов, садитесь на свое место! - возглашает князь Голицын и, обращаясь к учителю: - Я знаю эти штуки! Как ни войду в класс, всегда вызываете лучших учеников; спросите кого-нибудь другого...
Ну, как же не счастье!
Из школы я точно также продолжал по временам ходить в гости к Наследнику в Зимний дворец, но, конечно, гораздо реже, чем в Петергофе, и всегда меня удивляла и восхищала та простота, которая была поставлена в основу его воспитания.
Очень помню, что раз Наследник Российского престола обратился к своему воспитателю со словами: - Что это, Карл Карлович, какой у нас квас кислый? - Вам не нравится,- отвечал Мердер; - пейте воду, вода прекрасная, Невская; - так тем дело и кончилось.
После обеда, покатавши немного яйца (это было на Святой), Наследник мне говорит: - Пойдем к папаше, - и с разрешения Карла Карловича мы отправились через все дворцовые апартаменты к "папаше" (здесь государь император Николай Павлович), которого застали вдвоем с Императрицею (здесь Александра Федоровна), кушающих за обеденным столом; нам дали конфект и по бокалу шампанского, и мы отправились восвояси. Не есть ли это, действительно, дивная простота!
Я в школе пробыл два года и был уже, как сказано, произведен в унтер-офицеры с серебряным темляком, когда в 1830 году возгорелось польское восстание и был объявлен всей гвардии поход в Польшу. Подпрапорщики первого класса должны были следовать в этот поход, каждый при своем полку.
Мне тогда был уже 18-й год, но я все еще был очень малого роста и чрезвычайно худ, так что я сам, соображая трудности похода, в особенности зимнего (мы выступили из Петербурга 31-го января 1831 года) имел твердое убеждение, что я его не вынесу; но, тем не менее, я как сейчас помню, такое имел сильное желание идти на войну, что в молитвах моих просил Бога послать мне это счастье, хотя бы мне и суждено было не возвращаться из этого похода.
Главное опасение мое состояло в том, что Великий Князь Михаил Павлович, долженствовавший сам лично осмотреть избранных для отправления подпрапорщиков, пожалуй, оставит меня в школе, за малым моим ростом, вследствие чего, в день, назначенный для этого осмотра, я набил себе столько бумаги в сапоги (чтобы казаться выше), сколько в них могло поместиться, и внутренне дал обет отслужить три молебна, ежели эта опасность минует меня. Опасность была действительно близка!
Нас всех первоклассных выстроили в одну шеренгу, и Великий Князь стал вызывать поочередно каждого вперед; дошла очередь и до меня, я вышел. Повертев меня во все стороны:
- Я тебя не пущу, - нахмурив брови, сказал Великий Князь, - ты слишком молод и мал, не вынесешь похода.
- Никак нет, Ваше Императорское Высочество, - бойко и глотая слезы, - отвечал я, - мне восемнадцать лет, и я чувствую себя совершенно крепким и здоровым!
- Ну, смотри, после на меня не пенять, ступай!
Восторг мой был так велик, что я земли под собой не чувствовал и, кажется, позабыл про обещанные три молебна. Во время приготовления к походу, я, как и всегда перед тем, очень часто видался с дядей Исленьевым (Николай Александрович, шеф Преображенского полка в то время), который внушил мне благую мысль просить Великого Князя о переводе меня в Преображенский полк, обещаясь со своей стороны ходатайствовать в том же смысле. При первом же посещении Великого Князя, я, осмеленный его постоянными ласками, выступил вперёд и заявил мою просьбу.
- Что? К дядюшке на баловство! Вздор, я тебя из своего полка не выпущу (он был шефом Московского полка).
Я повесил нос; но не надолго. Через два-три дня вышел приказ о перечислении меня в л.-гв. Преображенский полк. С этого времени начались окончательные сборы к походу; меня стали водить в швальню (здесь швейная мастерская) Преображенского полка, для пригонки одежды и амуниции, сшили мне овчинный полушубок, теплые сапоги, купили новую телегу для вещей с кожаной покрышкой и тройкой лошадей простых, но крепких и надежных, из коих пару в упряжь, а третью под верх.
Я был просто в восхищении от моего экипажа, и немудрено! Это была первая моя собственность, после "жестяной чернильницы". Я поступил в 3-ю роту, по избранию дяди, на руки к аккуратному капитану Павлу Петровичу Шрейдеру, имея ротным товарищем подпоручика Дмитрия Петровича Федорова (впоследствии генерал-майор).
И наконец, получив благословение матушки и по совершении напутственного полку молебна, 31 января 1831 г., при 20-ти градусном морозе, мы выступили из Петербурга.