Воспоминания Евгения Петровича Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа)
Я покинул родительский дом на девятом году от рождения, и все впечатления до того времени весьма неясно, туманно отражаются в моей памяти. Помню лишь, что в 1822 году батюшка отвез меня вместе с братом (Александром) в Петербург и, сдав нас обоих в Царскосельский Лицейский Пансион, уехал домой.
Быв тогда девятилетним мальчиком, ничего, никого никогда не видавший, робкий и запуганный, я попал вдруг, как в лес, в общество 150-ти незнакомых мне мальчиков, более чем на половину шалунов, без всякой опоры и поддержки.
В Лицейском Пансионе я пробыл шесть лет и в течение этого времени ничего особенного не припомню, что бы заслуживало исключительного внимания. Первые два иди три года я учился довольно плохо, так что в одном классе оставлен был на два года.
Шалостей важных за мной никогда не водилось: я всегда слыл благонравным мальчиком, и меня все любили, как товарищи, так равно гувернеры и учителя, в особенности же позже, когда с большим прилежанием я принялся за учение, многие из профессоров меня исключительно фаворизировали и выставляли меня начальству, как весьма острого, способного и благонадежного ученика.
На шестом году нашего пребывания в пансионе, брат, кончив курс в шестом классе, был выпущен, согласно его желанию, в гражданскую службу с чином 10-го класса; я же остался еще в 5-м классе пансиона.
До этой поры, как Царскосельский Лицей, так равно и наш Пансион, состоявший на одних с ним правах, не заключали в себе никакого признака военного звания (т.е. мы не имели никакого понятия о военной выправке): одевали нас в синие курточки с такими же отложными воротничками; при встрече с начальниками мы просто кланялись и т. д.
В это же время (это было кажется в 1828-м году), пансион наш подчинили главному управлению военно-учебных заведений и нас тотчас же переобмундировали в синие сюртуки со стоячими красными воротниками, что нам казалось чрезвычайно дико и беспокойно. Вскоре после того в первый раз посетил наш пансион главный начальник военно-учебных заведений генерал-адъютант Демидов (Николай Иванович).
Начальство наше, предваренное об этом посещении, распорядилось выстроить всех воспитанников в нашей большой зале по ранжиру, т.е. по росту. Обыкновенно, в торжественных случаях, мы становились по старшинству наших успехов в науках и поведении, а тут нас стали равнять по росту, и это показалось нам крайне неприличным!
Наконец приезжает Д., входит в зал и приветствует нас словами:
- Здравствуйте, дети!
Мы все, разными голосами, отвечаем ему:
- Здравствуйте, - и зашаркали ногами в виде поклона.
- Это что значит! - восклицает Д., - да они отвечать не умеют, чему же вы их здесь учите? Гг. гувернеры, пожалуйте ко мне!
Гувернеры подходят. В числе их были, сколько могу припомнить, два француза, m-r Трико и m-r Меннэ, маленькие, худенькие, а последний кривобокий, серб Цветкович, немец Будберг, со сведенной в крючок левой рукой, и русский Калиныч, истинный болван, как физически, так и морально.
- Что же это такое значит? - возопил грозный начальник, - вы не умеете выучить ваших молодых людей надлежащей учтивости? Разве так отвечают начальству? Да и сами-то вы как стоите! - обратился он к бедному m-r Меннэ, - опустите ваши руки! Вот один только порядочный человек! Как ваша фамилия?
- Калиныч, ваше высокопревосходительство!
- Молодец! Вот таких-то я и люблю, - сказал Д. и затем, обойдя все пустые комнаты пансиона, уехал.
Лишь только затворилась дверь за вышедшим главным начальником, мы все, как по данному сигналу, расхохотались во все горло. По истечении некоторого времени после этого посещения, нам был прислан новый директор, кадетский полковник Ваксмут (Андрей Яковлевич), невзрачный собою, но солдат и телом и душей, слывший за строгого, а "по нашему" просто ничему неученый и злой человек.
С прибытием нового директора, нас начали понемножку учить ставить ноги вместе, руки по швам и отвечать на приветствие начальства не "здравствуйте", а "здравия желаем, ваше п-ство!" Потом пронесся слух, что скоро пожалует к нам сам Государь Император (Николай Павлович) и, действительно, в тот же год мы были осчастливлены его посещением.
К приезду Николая Павловича мы все были настолько уже хорошо образованы, что каждый знал свой ранжир; у всех каблуки были вместе и руки опущены по швам панталон. Государь вошел и поздоровался с нами.
"Здравия желаем Вашему Императорскому Величеству!" был громкий и единодушный наш ответ, за две недели до его приезда нами заученный, при многократных репетициях.
Это необычное посещение Государем нашего пансиона не оставило во мне никаких особых впечатлений; помню только, что Император промаршировал по нашей зале и, обратясь к сопутствующей ему свите, сказал: «как бы тут хорошо маршировать моим кадетикам».
Этого было достаточно для "куртизанов", чтобы убедить Его Величество, что Лицейский Пансион ни к чему не нужен и что гораздо было бы полезнее учредить в этом прекрасном здании малолетний кадетский корпус, что в непродолжительном времени и было приведено в исполнение.
Здесь я позволю себе маленькое отступление от хронологического изложения моей лицейской жизни описанием некоторых эпизодов, к той же эпох относящихся. Не знаю, по какому случаю батюшка был знаком с весьма важной в то время дамой, вдовой бывшего Екатерининских времен генерала-аншефа Архарова (Иван Петрович).
Эта добрейшая старушка (Екатерина Александровна Архарова, ей тогда уже было лет под восемьдесят), штатс-дама двора вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, очень богатая и по старинному обычаю гостеприимная, окруженная разными приживалками и собачками, жила зимой открытым домом в Петербурге, летом же на собственной прекрасной даче в Павловске.
По приезде нашем в Петербург, для поступления в Лицейский Пансион, батюшка (Петр Александрович) представил нас г-же Архаровой, и с тех пор она нас полюбила, как родных и непременно требовала, чтобы все праздники, в которые нас отпускали из пансиона, мы проводили у нее, чем мы, конечно, не преминули воспользоваться, тем с большей радостью, что, не имея никого, ни родных, ни знакомых, нам пришлось бы оставаться почти одним в "пустой шкатулке" (так называли мы наш Лицейский Пансион), по временам общего роспуска.
Поистине говоря, у нас был еще и другой дом в Петербурге, который мы посещали бы с большим еще, пожалуй, удовольствием: это дом родного брата матушки (Мария Аркадьевна урожд. Бутурлина), Николая Александровича Исленьева, бывшего в то время генерал-адъютантом и командиром Преображенского полка; но по случаю крупных раздоров, начавшихся между нашими родителями, в которых дядя принял участие за матушку, нам было строжайше запрещено отцом у него (дяди) бывать и с ним видеться.
А потому требование Архаровой было для нас исинным счастьем, тем боле, что по случаю пребывания ее в течение лета в Павловске, мы всякую субботу могли отправляться к ней на воскресенье и все каникулы проводить в ее семействе. Вместе с Архаровой жили ее две дочери с мужьями и детьми, обе придворные дамы.
Старшая - графиня Софья (Ивановна); муж ее был тогда камергером, известный во всем Петербурге модник и франт (граф Александр Иванович Соллогуб), в сущности, довольно пустой человек, промотавший все свое и женино значительное состояние; у них было двое детей: Лев (Александрович) и Владимир (Александрович, писатель), мальчики наших лет и закадычные нам друзья и приятели, и две племянницы-красавицы девушки, тоже графини Соллогуб.
Вторая дочь (Александра Ивановна) была замужем за Алексеем Васильевичем Васильчиковым, тоже камергером и, кажется, сенатором; у них, сколько припомню, было двое детей, в малом возрасте: дочь Анна, которую мы постоянно катали в маленькой колясочке по дорожкам Павловского сада, и сын Василий (?), к которому был взят в дом учителем молодой человек Гоголь (Николай Васильевич), впоследствии наш знаменитый писатель и литератор, автор "Мертвых Душ" и проч.
Я нарочно с некоторою подробностью описаю состав семейства в дом Архаровой (не поминая однако ни гувернеров, ни приживалок), чтобы пояснить, в каком многолюдном обществе судьба предназначила мне находиться с самых юных лет моего возраста.
Кроме того, так как императрица Мария Фёдоровна также проживала со всем своим двором, всякое лето, в Павловске и Архарова была, как ею, так равно и всеми знавшими ее, любима и уважаема, то дом ее положительно представлял собой какой-то "волшебный фонарь" и постоянный раут всей нашей аристократии. Императрица тоже нередко ее посещала.
Я очень хорошо помню, что, в один прекрасный день, я тишком забрался в малину (тишком потому, что тут был садовники Карпыч, наша общая гроза), вдруг слышу шаги по дорожке; не сомневаясь, что это идет грозный вертоградарь, я испуганный выскакиваю из кустов малины и о ужас! лицом к лицу сталкиваюсь с Императрицей.
- Qui êtes-vouis, mon bel enfant?- ласковым голосом спрашивает меня добрейшая из женщин, потрепав милостиво рукою по щеке.
Я настолько нашелся, что поцеловал эту дорогую ручку и, вероятно, отвечал удовлетворительно, потому что Государыня приказала мне бывать у нее во дворце, рекомендовала меня своим фрейлинам, и с тех пор я постоянно, когда бывал в Павловске, находился в их обществе.
При этом нужно заметить, что в то время дворе вдовствующей Императрицы пользовался особенною репутацией исключительно счастливого выбора лиц его составлявших, и, при переезде из Петербурга в Павловск, всякий придворный этикет заменялся каким-то патриархальным управлением.
Обращаясь вновь к моему повествованию о Лицейском Пансионе, я прибавлю по этому предмету только то, что в конце того же 1828 года нам было официально объявлено, что пансион наш окончательно закрывается и дети младших классов возвращаются их родителям, от нас же, старшин, требовались заявления, кто в какое заведение желает быть переведенным?
Я и в числе многих других граф Б. (Карл Адамович Беннигсен?), который, будучи ровно годом меня старше (мы оба родились 16-го декабря, он 1811-го, а я 1812-го) состоял в низшем классе, т. е. 4-м, согласно нашему желанию были переведены в школу гвардейских подпрапорщиков.