Михал Палыч, с момента пробуждения был в прескверном расположении духа, и «пускал носом клубы горячего пара». Копытом он, конечно, оземь не стучал, за неимением оных, но сердит, был весьма! Всю ночь его донимали липучие, как глина в котловане, мысли: - «Как? Каким-таким образом, его, тертого, битого жизнью калача, сумел «объегорить», разбирающийся в его ремесле как корова в бифштексах, молодой, да ранний Главный, выстроивший со своими «пристяжными» за моей спиной гениальную комбинацию, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся самым примитивным, вульгарным кукишем.
Свою маленькую лепту, переполнившую чашу терпения Михал Палыча, привнес вчерашний инцидент, окончательно выбивший его из душевного равновесия. Палыч лишился своих любимых болотных сапог. Лишился навсегда: окончательно и бесповоротно.
Беда змеёй вползла в его кабинет вместе со звонком внутреннего телефона. – Михаил Палыч! – С нотками затаённого злорадства вещала трубка голосом Главного. –Во втором корпусе забилась канализация, и твои «гвардейцы» никак не справятся с таким катаклизмом! Прямо форсмажор у них какой-то! Я так мыслю, что после «вчерашнего». А ты сидишь в кабинете и протираешь обивку стула. Помог бы ребятам, а?
Палыч чуть не задохнулся от захлестнувших его эмоций. Он ведь сидел здесь по его же указивке, и ему же строил очередную бумажную «липу»! Профессиональное самолюбие своё взяло. «Кто, если не ты?» - Шепнуло оно ему на ухо, и Палыч открыл «бендежку» с инвентарем.
По двору гулко ухали огромные болотные сапоги. Из них торчал уже погрузневший торс Михал Палыча, и раскачивался в такт шагавшим сапогам. На его голове зиждилась нелепая панама, прикрытая каской, а на плече висел тяжелый, сантехнический трос. Казалось, Палыч и сапоги жили своими, независимыми друг от друга жизнями. То ли сапоги управляли Палычем, то ли он руководил сапогами.
В довольно глубокой и сырой траншее, еще недавно бывшей канализационным колодцем, чавкая грязью и непечатно проклиная тщету происходящего, копошился коллектив строительного отдела из трех человек и шофера ассенизационной машины. Из стены колодца торчала труба, забитая некой субстанцией плотной консистенции.
Палыч, как на лыжах, не произнеся ни слова, прямо с маршрута съехал в траншею: -Мужики! На кой хрен вы разворотили колодец, и отгрохали этот противотанковый ров?? Копошитесь тут, как опарыши, а мне Главный плешь проедает! Вы чо, только родились, и не знаете, что клин клином вышибают? Сань! – крикнул он шоферу АСМки. - У тебя бочка «заправлена»?
-Как положено, Михал Палыч! Правда, там дерьмеца малость осталось, ничего?
Палыч махнул рукой: - Ничего! Заводи, и кидай сюда шланг!
Шланг, вставленный в трубу, под изрядным давлением, отчаянно вибрировал в руках Палыча, стараясь вырваться на свободу, медленно «впрессовывая» его в зыбкий, влажный грунт. Палыч раздувал щеки и багровел на глазах, превращаясь в свекольный клубень, но не сдавался. Сдалась забитая труба, с мерзким чавканьем выплюнув свое содержимое, вместе с всасывающим рукавом. Рукав тут же радостно вырвался из Палычевых объятий, размахивая в воздухе толстым грязным фонтаном и погрузил его в отвратительно дурно пахнущее содержимое почти по пояс.
После «дегидратации» траншеи оказалось, что Палыч прочно оседлал трубу, а ноги его, вместе с любимыми сапогами безнадёжно увязли под ней в грязи. Попытки вытащить «утопленца» при помощи мускульной силы, успехом не увенчались, и пришлось прибегать к более радикальным средствам. Палыч, как любимого человека крепко обнял всасывающий рукав, и АСМка потихоньку тронулась с места. Непокорный, грязный рукав послушно потянулся за машиной, словно змея, выскальзывая из дружеских объятий, оставляя обескураженного Палыча продолжать восседать на трубе. Положение спас сантехнический трос. Он потянул за собой Палыча как иголка нитку, оставляя в цепкой грязи, на радость археологам будущих поколений любимые болотные сапоги Михал Палыча, надолго лишив его спокойствия и доброжелательности, разбудив в нем долго спящий праведный гнев и обиду. «Не спущу!» - твердо вознамерился совершить возмездие, Палыч.
В последние, тяжелые времена, Палыч, можно сказать, «не вкладывал саблю в ножны» отбивая ретивые наскоки босса и иже с ним. Наскоки беспричинные, надуманные и потому вдвойне обидные. Ладно бы спец, и швец, и жнец, и на дуде игрец, а то ведь так, спесивое недоразумение. Принялся читать морали, как пастор заблудшему грешнику. Кому? Мне? Великому магистру отбойного молотка, съевшего пуд цемента, старому кроту, прорывшему не одну сотню километров тоннелей метро, и как говаривал институтский профессор, бывшему талантливейшему студенту?
Не услышал тогда Миша старого профессора, не устроился за уютной кафедрой, внедрять свет знаний в девственно чистые мозги молодых оболтусов, зело был зелен и глуп. Высокой и непривлекательной показалась карьерная лестница, не полез он по ней, решил применить познания во благо и процветание достославного отечества. И применил. Кто куда, а юный Миша – под землю. Всю жизнь по норам, то бишь по туннелям и командировкам, по всему необъятному Союзу и забугорью. Строил метрополитены, тоннели. Но, пришло время, и всё рухнуло. Нет, не метрополитены и тоннели, построенные талантливым инженером Мишей. Рухнуло привычное мироустройство и теперь уже Михаил Павлович, оказался не у дел. Теперь он, уже почитай, бывший инженер строительного отдела захолустного учреждения, занимающегося строительством бумажных архитектурно-финансовых химер: рытьем траншей, и прочисткой забоев канализации, прямиком впадающей в местную речушку.
-Миш, ты чего с утра такой смурной? Не с той ноги встал? Опять корпус фекалиями залило? – вопрошала супруга. – Так плюнь! Деликатно намекают – пора на покой? Тоже плюнь! По сокращению идешь, не по статье! И вообще, ты не забыл, что давно на пенсии? Отдохнешь, порыбачишь, а потом видно будет. Инженеры метростроевцы, конечно, в нашем городишке нужны как голому в бане лыжи, а пробивать унитазы вантузом, такое всегда сыщется.
- Лариска!! взвился возмущенный Палыч.- Да я… да ты… да мы… Вантузом я облагодетельствую тебя! А я, горнопроходчик, теряющий работу второй раз в жизни! И здесь я отгорбатил без малого пятнадцать лет, а теперь, за ненадобностью меня сливают в канализацию, построенную вот этими мозолистыми руками! Должность они, видите ли, сокращают! Зато новую создают! Ты только послушай! Менеджер по строительству! Он будет управлять процессом пробоя канализационного забоя моими тремя предпенсионными дедами! Каково? Звучит? Музыка!! Зарплата там, само собой разумеется, клопу на пропитание. Знают, оглоеды- мироеды, Михаил Палыч на таком жалованье быстро протянет ноги, и не станет у них мальчика на побегушках. А на следующий год всё вернется на круги своя, а Палыча уже – тю-тю! На его месте теперь, мальчик для битья! Ну, нет!!! Сам я не уволюсь, а силой свезти меня на помойку, кишка тонка! Я слишком много знаю, и слишком много видел, и ещё больше «разнюхал». И документиками всякими-якими обзавелся, за содержимое которых раньше корячилась стенка! А я свезу их прокурору, или продам какому-никакому «желтому» таблоиду! И пусть себе, на здоровьичко, разбираются, куда это исчезли вагоны стройматерьялов, при тотальном дефиците, в какое море впали бензиновые реки. Из какой-такой благодатной почвы, как грибы, вырастали уютные мышиные норки за двухметровыми заборами, и вполне бюджетные автомобильчики, эдак, штук за тридцать-сорок «зелёных» у замковых ворот? И тут Михал Палыч резко прервал свой разоблачительный спич. Он вдруг вспомнил, что многие важные и не очень, бумаги, сметы, проекты, прошли через его руки и имеют его залихватскую, размашистую подпись. Хотя, к его рукам мало что прилипло. Но на Руси издавна прочно прописалась поговорка: - «Прав ты, мужичок, но в тюрьму полезай».
-Ты, Миша, человек маленький. Винтик. Сорвали резьбу, заменят на новый. А новые нервы ни себе, ни мне не поменяешь. Так что, Миша, сиди на печи и чеши пятку и не кипи. Соль имеется, так что без неё доедать ничего не придется. Проблемы твои выеденного яйца не стоят. Вот тебе моё резюме. А будешь совать нос, куда не просят, оттяпают его тебе по самые плечи, и вся недолга. Рыльце-то, небось, тоже в пушку?
- Лариса! Не трави безгрешную душу! Я, дурак, себе ничего не брал! Всё для них, для них!
- Разумеется, дурак. Умные берут. И всё для себя, для себя!
- Всё! С меня хватит! Я объявляю им войну! Войну на уничтожение! Зря они так со мной!
- Ойёёёёй! Жуть какая! Ты чего удумал, хрыч старый?? Гляди! Угодишь вместо печи на нары, и там будешь вместо пяток, «бестолковку» чесать! С тобой ещё проблем не хватало. Уволят, сиди и отдыхай дома, и не рыпайся, вояка.
- Нет, Лариса! Я столько сделал для них, а они? Свернули мне под нос комбинацию из трех пальцев! Людей с почётом раньше провожали на заслуженный отдых, и даже «сокращенцев», если сокращенец - человек. А я – Человек! И нельзя так со мной!
- Человек-два уха, в голове разруха! - Что ты сделаешь с этой Якудзой? У них связи, деньги! Один в поле не воин.
- А я не один, у меня есть голова! И поэтому, связи у них останутся, а деньги… извините.
- Да что ж ты за человек? Сбрендил на старости, или манией величия страдаешь?
- Опечалю тебя, не страдаю. Всё Ларочка, хватит талдычить о пустом мешке. Я пойду. Надо мне тут в одно место.
- Старый, неубедимый болван, - пробурчала Лариса. – Надо тебе в «одно место», так иди! Оно рядом с ванной комнатой. Сиди, и мечтай там о праведной мести, пока туда не понадобится мне. « Хорошо бы ещё вздремнуть: минут шестьсот на каждый глаз».
Час «Ч» настал. Сегодня, или никогда! Сегодня он впишет себя золотыми буквами в анналы истории величайших преступлений мира! Нет! Это не величайшее преступление! Это гениальное восстановление попранной справедливости!
В конце Пятничного рабочего дня, когда мысли сослуживцев уже витали далеко от рабочих мест, Палыч, тихой сапой пробрался в актовый зал, и уютно устроился за сценой, для надежности усевшись за узкой трибуной, задвинутую туда за ненадобностью. Ключи от нужных помещений у него были заготовлены заранее. Сторожа в здании нет, и никогда не было. Он, конечно, был, но чисто номинально. Чемодан был надежно спрятан в реликтовом бурьяне, не кошенном со времен перестройки. Жене Михал Палыч вдохновенно вешал на уши лапшу, что его, якобы, срочно пригласили в Москву, возводить новые тоннели для разрастающегося метрополитена. Врал он настолько вдохновенно, что его искушенная супруга поверила. В кармане загранпаспорт и билет на самолет до славного города Никосии, приятно грели сердце.
Рядом с собой, Михал Палыч рассмотрел: то ли сидящего, то ли стоящего на деревянном постаменте, уполовиненного до пояса, гипсового Владимира Ильича Ульянова-Ленина. Уж который год он смотрел затуманенным взглядом Кремлёвского мечтателя в облупленную стену, а приподнятая рука его указывала дорогу в будущее. Ног у Владимира Ильича почему-то не было. Видимо, скульптор, его ваявший, не решился приделать ноги, чтобы вождь не надумал пойти туда, куда указывал, и не увидел, что натворили неразумные потомки с его заветами.
- Простите, Владимир Ильич. Не помешал? Я ненадолго. Вот дождусь темноты и пойду, – промолвил Михал Палыч, поудобнее устраиваясь на полу.
Владимир Ильич деликатно промолчал. Замолчал и Михал Палыч. Беспокойно поелозил по полу, и тяготясь молчанием, промолвил: - Владимир Ильич, а знаете, не прокатила ваша теория. Не построили мы светлое коммунистическое будущее. Как-то быстро закончились павки корчагины , стахановы и паши ангЕлины. Нынче снова на коне соросы, илоны маски, стивы джобсы. Вот и я, ваш приверженец, вдруг взял, и «переобулся». Я, конечно, на многое не претендую, но олигархом сегодня стану непременно! Не получилось – от каждого по способностям, каждому по труду. Получилось – по потребностям.
Палычу показалось, что Ильич сокрушенно покачал головой. – Вы уж простите меня, Владимир Ильич, но мне пора. Меня ждут великие дела! Палыч выглянул в окно. Темень непроглядная. «Ну, с Богом!» Он мелко перекрестился, забыв, что убежденный коммунист-атеист.
Михал Палыч смотрел на проплывающие внизу барханы белоснежных облаков, на блестящее от яркого солнца крыло авиалайнера, и душа его пела от восторга и изливающегося через край счастья! Он, простой инженеришка из затрапезного учреждения, вчера ещё чуть не утонувший в фекалиях, сегодня долларовый миллионер! Во, как надо уметь!
Телом его завладела сладкая истома, и Палыч не заметил, как задремал. Ему снилась белая, как лебедь, яхта. Он сидит в шезлонге на палубе, смакует золотую текилу и курит Гаванскую сигару. Вокруг плещется лазурное, теплое Средиземное Море. Рядом, обмахиваясь веером, в белоснежном платье стоит его ещё молодая Лариска.
Палыч почувствовал, что кто-то сильно теребит его за плечо. Он приоткрыл один глаз, и увидел двух симпатичных молодых людей. Один из них протягивал ему удостоверение сотрудника интерпола и Ларискиным голосом кричал: Миша! Миша! Хватит дрыхнуть! Вставай! Тебе с работы звонили, сказали, чтобы шел за расчетом!
Спасибо за прочтение истории, если, конечно, осилили). История эта близка к истине). Не забывайте оценить рассказ.
Для тех, кто не читал предлагаю Вашему вниманию рассказы: