Саше С.
Лежат слоями горные коржи,
А я, как заклинанье, повторяю:
«Ловись, ловись над пропастью во ржи!
Назад, назад! Не приближайся к краю».
Шагни назад — и сразу же в вагон.
Я черноту переиграю в споре.
Смотри: вот пальмы, вот цветёт лимон,
А вот из берегов выходит море.
Что мне сказать? Да что я ни скажи…
А если завтра не переиграю?
Ловись, ловись над пропастью во ржи!
Назад, назад! Не приближайся к краю.
Римма Раппопорт
Я узнала о Римме Раппопорт после того, как прочла её книгу «Читай не хочу. Что мешает ребёнку полюбить книги». Потом нашла её канал в Дзен, почитала её мысли в социальных сетях, поняла, что это мой учитель. Римма — учительница русского языка и литературы из Санкт-Петербурга. Кроме этого, она всегда участвует в нескольких проектах. Она была главным редактором по русскому языку в СберКлассе, около шести лет работала в Сириусе, в различных образовательных центрах, «Академия талантов», «Интеллект», является методистом в проекте «Учитель для России». А ещё она пишет стихи. Я удивилась, когда узнала, что довольно долго, уже становясь известной, она работала в обычной школе. Мне захотелось поговорить с Риммой о том, как работается звёздному учителю в массовой школе. В итоге это стало разговором об учительском выгорании.
«Мой педагогический путь начался не в школе, а в летних лагерях гуманистической направленности, куда я ездила с 14 до 16 лет. Там с нами работали соратники и ученики Димы Зицера. Сам Дима однажды приезжал на заседание органа детского самоуправления, в котором я состояла. Я была активным подростком, в какой-то момент организаторы концентрировали внимание на таких ребятах, как я. Нас собралась целая компания, мы до сих пор дружим. Для нас делали всевозможные классные проекты. Мы, например, ездили с лидерской программой в Америку. Самое крутое, что со мной случилось в тот период, — это Школа педагогики. Нам на тот момент было по 16-17 лет, мы всё ещё ездили в лагерь как дети, но организаторы лагеря поняли, что мы выросли. Нас решили обучить быть ведущими, по сути дела, вожатыми. Это обучение было построено на идеях гуманистической педагогики и идеях Димы Зицера. Всё то, что он сейчас, став известным, открывает взрослым людям, я узнала и приняла ещё, будучи подростком, это система, в которой я выросла. Оглядываясь назад, понимаю, что из нас делали свободных, критически мыслящих молодых людей.
Несколько лет я работала ведущей, вела кружки, варилась в ценностях гуманистической педагогики. В 20 лет я оттуда ушла, в 21 год окончила РГПУ имени А. И. Герцена и пошла работать в школу. В этом году мне исполнилось 32 года, получается, что я в школе чуть больше 10 лет. Почему я так подробно рассказываю про свой опыт до школы? Это важный фактор — я пришла в школу с установками, которыми прониклась не в школьной среде. Это меня спасает до сих пор, но это меня и убивало.
Я работала в разных школах. Не потому, что я такой типаж прыгающего сотрудника. Причина в другом. Некоторые мои однокурсники тоже пошли в школу, но после первого же года ушли, не смогли со своими ценностями органично встроиться в систему. Я сделала иначе. Я тоже сразу столкнулась с системой. Ну, например, завуч могла спокойно прийти к тебе на урок и орать на тебя при детях, могла ни с того ни с сего перепроверять за тобой тетради, являясь при этом учителем совсем другого предмета. В какой-то момент я поняла, что плачу каждый день, что после работы мне плохо. Это был ужасный опыт, поэтому я ушла через год, но не из системы, а в другую школу. Точнее, сразу в две вполне симпатичные школы. Потом был декрет, откуда я вышла в школу на моей улице, так как ездить через весь город в свои прежние две школы из-за маленького ребёнка стало трудно. То есть критерием выбора школы была банальная шаговая доступность.
Вот про эту четвёртую школу я расскажу. Именно здесь случилось моё выгорание. Причин было несколько.
Ценностный конфликт
В четвёртой школе я продержалась 3,5 года и всё это время была во внутреннем конфликте со школой, чувствовала себя инородным элементом. Собственно, я им и была. В этой школе случилось то, что теперь, имея больше опыта, я не одобряю. Я никогда не принимала авторитарные подходы и насилие ни в каком виде. Но тогда я была неопытным педагогом. Взяла небольшую нагрузку, всего один класс. Случилась моя дружба с детьми против взрослых. Сейчас я уверена, что на это нельзя идти, но в то же время я понимаю, что в такой школе, где ты каждый день видишь, что детям там плохо, что с ними происходят неприемлемые вещи, не очень возможно по-другому. Ты неминуемо встаёшь на их сторону, становишься неправильным взрослым, борцом с системой. Это красиво в педагогических фильмах, а в реальной жизни никакой романтики в этом нет. В жизни нужен костяк из правильных взрослых, которые на стороне детей. Если ты такой один, красивый и в белом пальто оппозиционер, ты сам становишься подростком, тебе всё время тринадцать. А детям нужен взрослый.
В чём состоял мой конфликт? Меня постоянно пытались учить тому, чему я не была готова учиться. Например, мне буквально пришлось спорить о том, что детей перед уроком совсем необязательно поднимать, я не видела в этом никакого смысла. В качестве аргументации я приводила исследования, источники, ссылалась на известных педагогов-учёных, таких как Роджерс, Дьюи, а завуч, с которой я спорила, не знала этих имён.
Мне постоянно повторяли: «С ними надо построже», - а я не понимала зачем. Безусловно, я выглядела как выскочка. Раздражал мой свободный подход, бесило то, что я не поддерживала травлю, если сталкивалась с ней, что дети любили меня и мой предмет. Инцидентов всяких было много. Например, там был мальчик, который плохо себя повёл, записал сообщение с матом девочке. Девочка тоже была не самая правильная в понимании взрослых. И вот этого мальчика администрация вызвала к себе, долго ему выговаривали, какой он плохой, потом предложили какие-то чудовищные схемы, в которых он должен был стучать на девочку. В какой-то момент он пришёл ко мне. Помню, он сказал: «Вы — первый взрослый, который просто со мной поговорил, спросил, что вообще случилось».
Отсутствие признания
Когда я работала в этой школе, четвёртой в моей карьере, в параллельной реальности со мной происходило много интересного, но в школе этого как будто не замечали. Я завела блог на Меле. Писала про свои подходы, уроки, педагогические взгляды. Там у меня вышла разошедшаяся в интернете статья с несколько провокационным названием «За что я ненавижу школу». За несколько лет до прихода в эту школу я окончила магистратуру в СПбГУ, писала магистерскую у Елены Ивановны Казаковой (она стояла у истоков СберКласса), затем поступила на ту же кафедру в аспирантуру. Моя сильная сторона — я умею классно придумывать задания, этому была посвящена моя магистерская диссертация. Я научилась придумывать интересные задания в промышленных масштабах. Меня привлекали в проект РЭШ, я стала соавтором учебника Л. А. Вербицкой по русскому языку. Правда, в моей первой школе это считалось недостатком, одна из претензий ко мне состояла в том, что я никогда не работала по учебнику. Так вот, Елена Ивановна меня привлекла к составлению интересных заданий по русскому языку для СберКласса. Позже меня заметили внутри Сбера, и я стала главным редактором по русскому языку в Сберкассе.
Это была парадоксальная ситуация. Ты внутри своего сообщества уже довольно заметный человек, тебе доверяют интересные задачи, у тебя классные проекты. И при этом в собственной школе с тобой продолжают общаться, как с пустым местом, будто ты ничего не знаешь и не стоишь.
Созависимые отношения с классом
Я от природы очень эмпатичный человек, но в какой-то момент я переборщила с эмпатией. Мой класс стал занимать всё моё время. Я постоянно водила их куда-то после уроков, приводила к ним интересных людей, при этом я не была классным руководителем. На тот момент дочке было 5 лет. Я даже не про физическое нахождение с ними. Даже уходя с работы, я всё время была с ними. Мы бесконечно общалась в чате. Они приходили ко мне всей толпой домой, а один из самых сложных учеников приходил под окно поздравлять меня с днём рождения в ковид. Всё это было очень близко, слишком близко. Я постоянно о них думала, об их конфликтах, о том, как помочь их решить. А историй там было много.
Апогеем стала травля школой одной из моих учениц. Сейчас это успешная блогерша-миллионник в Тик-Токе. В 7 классе она завела себе нельзяграм-аккаунт с эротическим контентом. Там быстро образовалось 25 000 подписчиков. Я испугалась, так как это небезопасно. С другой стороны, тут встаёт большой этический вопрос, «моё тело — моё дело». Я посчитала, что не имею никакого морального права чему-то её учить, решила, что лучшей стратегией будет просто об этом знать, иметь в виду. Единственное, что я сделала, я поговорила с девочкой. Я сказала, что не выношу никаких оценочных суждений, это её дело, но лучше убрать персональные данные со страницы. Там была ссылка на её страницу в ВК, и легко было проследить номер школы, а через дорогу от школы лесопарк, который славится преступлениями. Выяснилось, что об этом знают ещё два учителя, мы вместе договорились не поднимать эту тему, так как в той школе, в той среде ничем хорошим для девочки это бы не кончилось.
Девочка была отличницей, но в ней словно что-то переломилось. Она стала ходить в школу с вычурными ногтями, со стрелками. Сейчас, став известной блогершей, она периодически рассказывает историю своего детства. Говорит, что папа очень много и часто критиковал её внешность, в какой-то момент это довело её до булимии и анорексии. Она боролась с этим, и она молодец, что рассказывает об этом. Я думаю, что вот этот протест, эксперименты с внешностью, с аккаунтом в социальных сетях оттуда же, стремление контролировать своё тело, свою внешность. Я это не осуждаю, но в той школе так не стоило самовыражаться. Однажды, например, её умыла завуч. В общем, нельзяграм-аккаунт всплыл, и её затравили учителя. Учителя говорили гадости ей в лицо, за её спиной. Могли прийти на урок и говорить о ней в её отсутствие. Распускали сплетни. Я подолгу разговаривала по телефону с её мамой, объясняя, что надо быть на стороне ребёнка и что многие действия школы неправомерны.
Потеря любимого класса
Ещё одним фактором моего выгорания стало то, что этот мой любимый класс рассыпался. Случилось это так. Когда ребята перешли в девятый класс, началась пандемия. Мы все так же постоянно были вместе. Даже по вечерам собирались онлайн, я читала им вслух «Героя нашего времени» и «1984». Всё это было очень душевно. А потом произошло две вещи. Во-первых, пандемия многим детям показала, что школа — отстой. Лучшие, самые яркие дети не вернулись, они поняли, что можно не протирать штаны в школе, ушли на домашнее обучение. Были дети, которые хотели ходить только на мои уроки. Понимаю, что сейчас звучу опять как прекрасный учитель в «белом пальто», но в каком-то смысле так и было. Во-вторых, начался десятый класс, те, кто остался в школе физически, были перераспределены. Я стала работать на два класса. Конечно, нашей прежней тёплой групповой динамики уже не было.
Конфликт с учеником
Последней каплей в моём выгорании стало то, что я не смогла наладить отношения с одним учеником. Выше я говорила о том, что быть единственным оппозиционером в школе — это плохо и даже нездорово, потому что ты становишься подростком. Вот именно эта подростковая позиция несёт в себе риски того, что дети ровно так будут тебя воспринимать. Если бы можно было сказать, что «учителя травит ученик», то это было оно.
Мальчик этот и раньше вёл себя деструктивно, а в мой последний год в этой школе он матерился с последней парты, срывал задания, повесил в классе портрет известного человека, зная, что это будет для меня триггером, мог уйти с половины урока, провоцировал наш чат, а я реагировала более эмоционально, чем стоило бы взрослому. Он показал мои сообщения родителям, и мама ходила к директору, призывая применить ко мне меры из-за моих высказываний. При этом я понимала, что он просто не знал никакого другого языка, кроме насилия. У него был отец-абьюзер, который терроризировал мать, держал в страхе всю семью. Я тогда не очень умела включать правовые способы реагирования. Сейчас я знаю, что можно было всё фиксировать, писать докладные на этого мальчика. Тогда я не была готова это делать. Но даже если бы была. Это сейчас мне легко говорить, я работаю в школе, где действительно взрослые стали бы этим заниматься, подключили бы психологическую службу, всё было бы адекватно. А в той школе... Я бы просто запустила карательный маховик, мальчик попал бы в очередной круг насилия. В итоге я не стала объединяться со школой против этого мальчика. Я консультировалась с проектом «Шалаш», который помогает наладить взаимодействие с трудными детьми. Их лозунг звучит: «Не трудный ребёнок, а ребёнок, которому трудно». Мне говорили понятные вещи, рекомендовали выстроить систему правил и последствий, говорить с ним не языком наказаний, а языком ответственности. Однако я увидела, что говорить с ним про правила уже было поздно, я видела, как он постепенно превращался в то, кем стал, с 13 до 16 лет. Всё это надо было делать раньше и не мне одной.
В тот год я устроилась по совместительству в лицей. Он входит в ТОП лучших школ России. Теперь два дня в неделю я работала там, а два дня в неделю продолжала работать в основной школе. В эти дни я приходила после уроков, садилась на диван и не могла встать, у меня кружилась комната. Попав в лицей, в здоровую атмосферу, я заметила, что стала похожа на побитую собаку или ребёнка, которого бьют. Знаете, к ним стоит потянуть руку, они сжимаются. Вот я также всё время ждала, что на меня будут орать, что меня будут унижать. Элементарной вежливости или эмпатии завучей в гимназии я поражалась так, будто что-то сошло с небес. Меня добила эта ситуация контраста, когда ты вдруг видишь, что может быть вот так, не сказать, что суперкомфортно, нет, просто нормально, уважительно. Я вдруг увидела, что люди вокруг увлечены, не жрут друг друга. Невозможно увидеть, что ты существуешь в среде, где нормализовано насилие, пока ты не вырвешься из этого круга в здоровую среду. В какой-то момент я неделю пролежала в кровати с ощущением, как будто у меня температура 38. Я не могла даже дойти до туалета. Я пошла к врачу, который в качестве рецепта выписал мне увольнение из основной школы. Я довела полугодие и ушла.
Своё выгорание я особо не лечила. Само увольнение стало лечением, правда, «отходняк» длился ещё долго. Например, в новой школе у меня было около 60 учеников, а я так и не смогла запомнить имён. В терапии я была и раньше, с детства. Но вот после всей этой истории попробовала новый виток, групповую терапию. Мне помогло. В новой гимназии я уже не сближалась так сильно с классами. Нельзя сказать, что я научилась уходить с работы и оставлять школу в школе. Нет, скорее, я немного почерствела, пообтесала свою эмпатию. Ну, как почерствела? У меня в новой школе есть девочка в депрессии, у которой из-за определённых событий были суицидальные мысли. Я переписывалась с ней несколько месяцев до ночи. Но я это уже делала не из точки созависимости. Вернее будет сказать, что в этих отношениях мы интересны друг другу, я готова быть опорой и безопасным взрослым. Это возможно только при некоторой дистанции. Ты не меньше любишь детей. Нет, ты просто переносишь больше контакта в сферу предмета. Ты можешь быть для детей опорой через то, что любишь свой предмет, через искренний интерес к тому, что ты делаешь, и интерес к ним. Всё это можно оставить в рамках урока. Кажется, я повзрослела, научилась выстраивать границы. Есть такой миф, что, если ты выставишь больше границ, ты будешь холоднее. Это не так. Наоборот, правильно выстроенные границы помогают учителю и ученикам не быть вредными друг для друга. При этом я не жалею о своём опыте созависимых отношений. За то время я дала детям очень много. А они мне, возможно, ещё больше. Это был не самый здоровый опыт, но важный для обеих сторон. Ко мне как-то притягиваются дети с суицидальными наклонностями, дети, которым не хватает любви и поддержки. При всём моём движении в неправильную сторону, мне удавалось им помогать. Мне было важно прожить этот опыт как учителю. Я была неправа. Но иногда надо побыть неправой. Пересматривать свои взгляды нормально. Сейчас я учусь не быть спасателем, а быть опорой. Спасатель опорой быть не может. Заставляю себя не думать, что я единственный человек, который должен быть с этими детьми. Пожалуй, это главный урок, который я извлекла из тех отношений. Я научилась выбирать себя».
В завершение интервью я задала Римме такой вопрос: «Ко мне часто приходят учителя с историями, похожими на вашу. Вовлечённые, с ценностями гуманистической педагогики, не очень встраивающиеся в систему. Они жалуются на то, что в собственной школе чувствуют себя оппозиционерами, что коллеги и руководство не поддерживают ни их поиски, ни их подходы к детям и к преподаванию. Они приходят ко мне на курсы и часто говорят, что уже чуть не отчаялись, чуть не поверили, что коллеги правы, что наконец-то они среди своих. Что вы им посоветуете? Как им держаться?» Ниже ответ Риммы:
«Назову три пункта, ни один из которых не станет хорошим советом:
1. Саморазвитие — идти в личную терапию с обязательной регулярной супервизией. А если вы такой же чувствительный человек, как я, пройти тренинги по ассертивности, учиться реагировать на манипуляции и варварские коммуникации.
2. Сообщество — найти то, что кажется живым и взаимодействовать с этим. Пандемия научила нас, что границ нет, меня очень спасало общение со своими, с такими же увлечёнными учителями-словесниками, это помогло увидеть, что границы школы упали, я увидела, что мои коллеги — это единомышленники из «Новой школы», из «Летово» и других прекрасных школ. Когда ты один в нездоровом коллективе, тебе может начать казаться, что ты и вправду ненормальный, а те, кто вокруг тебя, нормальные. Это опасно, поэтому надо искать своих, видеть, что вот это норма, а не то, что в школе, где нормализовано насилие и царит безразличие к предметам и к детям.
3. Смирение — принять, что кризис всё равно может случиться. Нет никакого совета, чтобы избежать переходного возраста. Если он не случился в 14 лет, то случится в 25. Так же с кризисом в педагогике и выгоранием. Всё надо пройти. Как первые 10 лет брака уходят на притирку, так же первые 10 лет в профессии педагога уходят на то, чтобы определиться в своих ценностях. Дайте себе время, примите себя со своими педагогическими ошибками, обнимите себя и полюбите».
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе» и в привязанную к каналу Группу.
Книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно заказать тут.