Девчонка нежно погладила пальцем корешок книги, как будто ей дали подержать бриллиантовую корону, и она лишь слегка провела по ней, чтобы запомнить, какова же наощупь эта несусветная драгоценность.
И нежность, и нечаянную улыбку – я всё запомнил. Я впервые видел такое за семь лет работы в гестапо и концлагерях. Это не была улыбка ниточкой, как у тех, кто хотел меня обаять или просто был вежлив. А второе… Вот это и называлось нежностью, я ведь не перепутал? Или всё-таки радость? Её я знал. А может, удовольствие, что ей дали книгу? За три месяца это точно первая книга, которую она увидела… Или это тоска по ласке? Но разве кто-то из нас когда-либо ласкал книгу? Что за бред.
Я сел рядом с ней, и она замерла, вцепившись в свой временный подарок. Что же это было? Она вздрогнула, когда я её коснулся, но смотрела всё туда же, в бесцветный пол. Что же это было? Как она это сделала? Как по книжному корешку, я не спеша вёл ладонь от её плеча до запястья. Во мне проснулось только вожделение.
Нет, не так. Как же она это делала? Я должен тоже испытать это, чтобы положить в копилку физиогномиста.
С замирающим сердцем девица сидела, ожидая, что вот сейчас случится ужасное действо, что я сделаю с ней то же, что вчера, а ей главное при этом не разреветься. Но я лишь гладил её руки, потом коснулся лица: подушки моих пальцев мягко трогали её уши, шею, щёки... Ничего не получалось. Неужели я настолько туп, что не могу осилить, не могу вызвать в себе эту треклятую нежность? Она снова вздрогнула: губами я дотронулся до её носа и коротко поцеловал его несколько раз. Другая бы разомлела, но гордячка дрожала и думала лишь о главной предстоящей расправе.
Я откинулся на спинку стула. Это было бесполезно. Кроме похоти, целуя её, я ничего не испытывал.
– Уходи. Убирайся! – махнул я ей.
Она положила книгу на край стола, поднялась и ушла. Вот так просто. Поднялась и ушла, беззвучно, неспешно.
Я взял этот несчастный детективный томик и сделал движение по корешку, уже настоящему.
Бесполезно. Неужели тупая девка может то, что мне не под силу?
***
Картофельные очистки, подгнившие листы капусты или отростки брюквы – такое варево готовили на кухне каждый день. Вот и сегодня девица стояла над кастрюлями, мешая то в одной, то в другой мутную жижу. Я минут пять, невидимый, наблюдал за ней. Она ни разу не попробовала то, что варила, хотя могла бы спокойно сделать это: её соседки стояли спинами к ней, конвоя не было.
Она похудела. Прошло больше недели, и её щёки спали. Да, скоро она вся угаснет. Отхлебни же хоть ложку, идиотка! Но девица, вздыхая, думала о своём и обречённо мешала в кастрюлях.
Я услышал женский крик неподалёку. К колючей проволоке бежала узница, безумно вращая глазами, а за ней, хохоча, следили два блокфюрера с огромной овчаркой. Поварихи бросились смотреть, одна из них уронила половник, и девица, заметив его, прикатившийся к её ногам, удивлённо осмотрелась: куда же все подевались? Она вышла и увидела, как с диким гоготом с поводка спускают огромную собаку, нетерпеливо рвущуюся вперёд и свирепо рычащую.
– Назад, – я вырос перед девицей, она попятилась.
За мной, там, у колючей проволоки, зубы зверя впивались в горло беглянки, которая истошно, до хрипа, кричала. Она хотела броситься на эти колючие железные нити сама. Это не впервые здесь. Она хотела со всем покончить. Но её намерения быстро вычислили: у этих самоубийц лица на один манер. У неё отняли роскошное право последнего самостоятельного решения.
Я заставил девчонку уйти обратно к её кастрюлям. Она ничего не увидела.
***
На очередном аппеле заключённые часа два стояли под мокрым снегом. Это делалось для того, чтобы поддерживать в них страх. Униженные, облезлые, они стояли не шевелясь.
Стало, наконец, скучно. Бордель, где коротали вечера подчинённые, вызывал омерзение. Мне было непонятно сомнительное удовольствие обнимать бабу, которая прошла через сотни рук, а тем более совокупляться с ней – под её вульгарный смех, лживую истому и вонь изо рта, оставшуюся после «общения» с предыдущим клиентом.
Унтер привёл её сразу после переклички. Она посинела от холода, уши и лицо ярко заполыхали, резко оказавшись в тепле. Короткие волосы смешно взъерошились. С абсолютной апатией она смотрела перед собой.
Быстро сняв с неё мокрый от снега балахон, я завернул голое тело в моё одеяло, так что она стала похожа на укутанного ребёнка. Она ещё плохо чувствовала ноги. Усадив на кровать, я поднёс к её губам горячий кофе. Губы девицы сильно дрожали, и она не сразу смогла сделать глоток. А сделав его, ничего не ощутила. Отпила ещё. Руки её были в одеяле, поэтому я сам поил её, а потом кормил, пробежав от стола к кровати и обратно, наверное, раз десять. Она забавно морщилась, крошки снова усыпали её губы, щёки и подбородок, нос беспомощно шмыгал, ресницы всё ленивее взмахивали. Я сунул ей в рот аспирин, и, проглотив его, она тут же уснула. Я едва успел её подхватить: отключилась она сидя, и быстро кренилась на бок.
Она спала на моей кровати, сопя одной ноздрёй: вторая не дышала. С её рта на мою простыню осыпалась пара крошек. Дадут же они мне прикурить ночью! Я осторожно убрал остальные с её лица. Провёл по дуге брови – она спала глубоко и не ощущала прикосновений.
А она сейчас совсем не красивая. Милое дитя. Какое милое.
Друзья, если вам нравится мой роман, ставьте лайк и подписывайтесь на канал!
Продолжение читайте здесь:
А здесь - начало романа: