Пальцы тряслись так, что курсор прыгал мимо кнопки воспроизведения. Марина попала с третьего раза. Экран ноутбука — единственный свет в комнате. Два часа назад Толя ушёл на работу. Она одна. Камеру поставила вчера ночью, он не заметил — прикрыла шарфом. Думала: сейчас посмотрю и всё пойму. Это он её доводит или она и правда теряет голову.
Запись начиналась с десяти вечера. Марина ускорила просмотр. Вот они ложатся. Толя обнимает её, целует в лоб.
— Спи, милая, я же рядом.
А она думала тогда: вот опять начинает душить этой заботой, уснёт — и примется за своё.
Дальше — быстрая перемотка. Полночь. Час ночи. Два. Три. Они оба лежат, Толя храпит, ничего не происходит. Марина отъехала от экрана и потёрла лицо ладонями. Ну всё, значит, она просто дура. Придумала себе врага.
Но запись ещё шла. И она продолжила смотреть.
Неделю назад всё и началось. Марина вернулась после суточного дежурства в больнице. Зашла в ванную — окно распахнуто настежь. В феврале. Она точно помнила, что закрывала перед уходом.
— Толь, ты чего окно открыл?
Муж выглянул из кухни, посмотрел удивлённо.
— Мариш, ты сама вчера вечером открыла. Я думал, душно тебе стало.
— Я?
— Ага. Я ещё спросил — зачем. Ты сказала: проветрить.
Марина стояла и пыталась вспомнить. Не помнила ничего.
— Ты просто устала, — Толя погладил её по голове. — У тебя же сутки через двое. Отдохни нормально.
Отдохнула. На следующий день пришла — в раковине чёрная кружка с ромашками, треснутая. Любимая, мамин подарок. Марина всегда мыла её отдельно, ставила на верхнюю полку.
— Толь, что с кружкой?
Он зашёл, посмотрел.
— Мариш, ты ночью вставала воды попить. Я слышал, как она упала. Ты сказала: ничего страшного. Думал, целая осталась.
— Я вставала?
— Конечно. Ты даже свет включала.
Не помнила. Совсем.
Потом было ещё. Книжка лежала не на том месте. Тапки в коридоре стояли наоборот — левый справа, правый слева. Рулон туалетной бумаги оказался размотан и валялся на полу. Марина начала пить валерьянку. Толя заваривал ей пустырник по вечерам.
— Надо к неврологу, — говорил он. — Переработка, вот и накрыло. Сколько можно по больнице так мотаться?
— Мне сорок девять, Толь. Кто меня теперь возьмёт на другое место?
— Возьмут. Ты хорошая медсестра, не выдумывай.
Она не выдумывала. Просто боялась.
Подруге Свете рассказала по телефону.
— Может, лунатизм? — предположила та. — Ты же в детстве ходила, мать рассказывала.
— Не ходила я никогда.
— Ходила, ходила. В пятом классе точно. Твоя мать меня предупреждала, когда я у вас ночевать оставалась.
Марина не помнила. Может, и было. Но почему сейчас-то?
— Толь, ты точно видел, что я вставала?
— Маришка, ну что ты? — он обнял её. — Я же рядом, не бойся. Просто устала сильно. Пройдёт. Может, правда к врачу сходим?
Она боялась идти. Вдруг скажут что-то серьёзное. Вдруг скажут: ложиться надо.
Вчера вечером решилась. Достала старую веб-камеру — сын оставил, когда съезжал. Подключила к ноутбуку, поставила на шкаф, замаскировала шарфом. Толя не заметил. Сказала, что ляжет сразу, голова болит.
— Я тебе чаю с мятой принесу.
Принёс. Она выпила. Легла.
— Спи, солнышко. Я тут посижу часок, фильм досмотрю.
Заснула быстро.
Марина сидела перед экраном и смотрела дальше — уже после трёх ночи, там, где ей показалось, что ничего нет. Четыре утра. На записи она лежала на спине, ровно дышала. Потом открыла глаза. Встала. Медленно, как будто на паузе, а потом нажали «play». Лицо пустое, чужое. Пошла по комнате. Подошла к окну. Открыла. Холодный воздух хлынул в щель — было видно, как качнулась занавеска. А Марина на записи стояла и смотрела куда-то в темноту. Минуты две стояла. Потом закрыла окно. Ушла на кухню.
Марина перемотала. Вот она возвращается. В руке тарелка. Держит, смотрит на неё. Потом просто разжимает пальцы. Тарелка разбивается — осколки разлетаются по полу. Та, на записи, не вздрагивает. Стоит. Потом приседает, собирает осколки голыми руками, кладёт на ладонь и несёт к мусорному ведру. Возвращается. Ложится. Закрывает глаза. Спит дальше.
Ещё десять минут на записи ничего не происходило.
Потом в комнату зашёл Толя. Тихо, босиком. Посмотрел на неё. Подошёл. Тронул плечо. Марина на записи не шевельнулась. Он сел на край кровати, вздохнул. Достал телефон, набрал номер. Потом положил трубку на тумбочку и просто сидел. Смотрел на неё.
Марина перестала дышать. Перемотала назад. Включила звук на полную. Смотрела второй раз.
Он заходит. Садится. Вздыхает. Достаёт телефон. Набирает. Говорит тихо — почти шёпотом, но микрофон камеры поймал:
— Алло, Лен, извини, что так рано. Да, знаю. Слушай, у Марины опять было. Я же тебе говорил. Она ночью встала, тарелку разбила. Сейчас спит. Не знаю, что делать. К врачу не идёт, боится. Может, ты поговоришь с ней? Ты же сестра. Ага. Ладно, позже созвонимся. Спасибо.
Лена — младшая сестра Марины.
Толя положил трубку. Посидел ещё минут пять. Потом встал, наклонился к ней, поцеловал в лоб. Тихо сказал:
— Я не хотел тебя пугать. Прости.
И вышел из комнаты.
Половина девятого. Толя на работе. Марина позвонила Лене.
— Привет, Маринка. Как дела?
— Толя тебе звонил?
Лена замолчала.
— Звонил. Маринка, не злись на него. Он переживает за тебя.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Хотела. Думала, как лучше. Не знала, что ты и так в курсе. Он просил меня поговорить с тобой.
— О чём?
— Что тебе надо к врачу. Это серьёзно. Ты ночью ходишь, вещи роняешь. Толя рассказывал — окно в феврале открыла, кружку разбила. Ты же не помнишь ничего?
— Не помню.
— Вот. А если ты себе навредишь? Об осколки порежешься, из окна выпадешь?
Марина молчала. В голове всё перемешалось.
— Ты там?
— Тут.
— Сходи к неврологу. Или к психиатру. Может, от стресса. У тебя работа тяжёлая, смены эти бесконечные.
— Ага.
— Ты злишься?
— Нет.
— Толя хороший мужик. Он за тобой убирает, осколки собирает, окна закрывает. Переживает. Говорит — боится, что ты упадёшь.
Марина положила трубку и заплакала.
Не от обиды. От стыда. Или от страха — она сама не разобрала. Думала, муж ей вредит нарочно. Думала, сводит с ума. Хотела поймать его на камеру. А он просто убирал за ней. Молчал, чтобы не пугать. И сестре звонил в четыре утра, извинялся, что рано.
Она снова посмотрела на экран — запись стояла на паузе. Марина на записи шла по коридору с пустым лицом. Чужая женщина в её теле.
Закрыла ноутбук. Вытерла лицо полотенцем. Пошла на кухню, поставила чайник. Руки ещё тряслись, но уже по-другому — не от подозрения, а от того, что поняла, как близко подошла к краю. Не к окну. К тому, чтобы сломать то единственное, что её держало.
Вечером Толя пришёл с работы. Принёс гвоздики — три штуки, завёрнутые в газету, как он всегда покупал у метро. Марина любила гвоздики, и он это помнил. Просто так принёс, без повода.
— Как день прошёл?
— Нормально.
— Ты чего-то расстроенная?
Она подошла и обняла его. Крепко, как давно не обнимала. Толя сначала замер, потом обнял в ответ.
— Я завтра к неврологу запишусь.
Он отстранился, посмотрел ей в глаза.
— Правда?
— Правда. Ты прав. Мне надо.
Он улыбнулся. Марина увидела, как у него расслабились плечи — будто мешок с песком скинул. Значит, и правда всё это время держал.
— Я с тобой поеду.
— Не надо, я сама.
— Нет, поеду. Возьму отгул.
За ужином она всё время на него смотрела. Вот он сидит, ест гречку, рассказывает, как у них на складе погрузчик сломался. Обычный мужик в растянутой домашней футболке. А она его подозревала. Камеру на шкаф ставила. Думала — враг.
Ночью легли. Марина лежала, смотрела в потолок. Толя повернулся к ней.
— Не спишь?
— Думаю.
— О чём?
— Да так. О разном.
Он положил руку ей на плечо. Ладонь тёплая, тяжёлая.
— Не накручивай себя. Врачи помогут. Может, просто таблетки пропишут, и всё наладится.
— Угу.
Толя заснул быстро — как всегда, за три минуты. А Марина лежала ещё долго. Слушала, как он дышит рядом. Ровно, глубоко. И вдруг стало тепло. Не жарко, а именно тепло — где-то внутри, за рёбрами. Первый раз за всю неделю.
Утром она убрала камеру со шкафа.