Сам факт отстранения Дельвига от редакторства и последующей ликвидации, как теперь в таких случаях говорят, оппозиционной газеты породил цепочку мифов о смерти барона. Одни с уверенностью очевидцев сегодня рассказывают, будто за этот «проступок» Дельвига вызвал Бенкендорф. Мол, шеф жандармов гневно кричал на него, грозил всю троицу (Дельвига, Пушкина и Вяземского) упечь в Сибирь. Такое поведение Бенкендорфа настолько потрясло впечатлительного, нежного душой и сердцем Дельвига, что он, покинув кабинет могущественного чиновника, сел на улице на скамейку и просидел на морозе несколько часов без движения (дело происходило зимой), отчего заболел и спустя месяц умер от воспаления лёгких.
Другие столь же убеждённо уверяют, что редакционные обстоятельства были ничто по сравнению с душевными страданиями его семейной жизни. Мол, однажды он застал свою жену в объятьях брата поэта Баратынского, Сергея, был травмирован её изменой, отчего «впал в апатию»… и скончался. Этакая печально-романтическая версия.
Третьи убеждены, что причиной его смерти был тиф.
Несмотря на всю нелепость столь пёстрого диагноза, в реальности всё было куда проще. Дельвиг, к сожалению, с детства не отличался крепким здоровьем. Подхватить заурядную простуду было для него обычным делом. Даже в его письмах нередко присутствуют строки о плохом самочувствии. Вот в марте 1825 года он пишет Пушкину из Витебска:
«Милый Пушкин, вообрази себе, как меня судьба отдаляет от Михайловского.
Я уж был готов отправиться за Прасковьей Александровной к тебе, вдруг приезжает ко мне отец и берёт с собою в Витебск. Отлагаю свиданье наше до 11-го марта, и тут вышло не по-моему. На четвёртый день приезда моего к своим попадаюсь в руки короткой знакомой твоей, в руки Горячки, которая посетила меня не одна, а с воспалением в правом боку и груди. Кровопускание и шпанские мухи сократили их посещение, и я теперь выздоравливаю и собираюсь выехать из Витебска в четверг на святой неделе, следственно, в субботу у тебя буду…»
А в феврале 1827 года он вынужден по издательским делам обратиться к Бенкендорфу:
«Ваше превосходительство милостивый государь Александр Христофорович.
Продолжительная болезнь до сих пор лишает меня возможности лично исполнить препоручения Александра Сергеевича Пушкина. Осмеливаюсь передать их в письме Вашему превосходительству. Прилагаю при сём в особенном пакете пять сочинений Пушкина: поэма “Цыганы”, два отрывка из третьей главы “Онегина”, “19-е октября” и “К***”».
В один из январских дней начавшегося 1831 года у него подскочила температура. Вызванные к больному врачи Арендт и Саломон (те самые, что через шесть лет будут пытаться помочь Пушкину) констатировали пустяковую простуду. Но, проболев несколько дней, он скончался. Простуда обернулась, как тогда говорили, смертельной болезнью «гнилою горячкою», сегодня сказали бы, что Дельвиг умер от осложнения при гриппе. Банальная причина смерти современников не устраивала, и они единодушно утверждали, что поэт не пережил унижения от царского сатрапа. Тем не менее, обвинение Бенкендорфа в смерти Дельвига из разряда обвинения его в смерти Пушкина.
Была ли повинна в его смерти жена Софья Михайловна? Нельзя исключить, что экзальтированная, не склонная отказаться ни от бесконечных новых знакомств, ни от постоянных увлечений, она, возможно, доставляла поэту горькие минуты. Но он их скрашивал на стороне. Дельвиг, несмотря на всю свою лень, женщин любил. Да и не было для него новостью её внимание к другим мужчинам. Кстати, чуть ли не единственной подругой жены Дельвига в Петербурге была Анна Петровна Керн, женщина очень тщеславная и своенравная, не только мужчин, но и женщин привлекавшая своей «трогательной томностью в выражении глаз, улыбки, в звуках голоса». Поселившись по соседству с Дельвигами на Загородном проспекте, в доме купца Кувшинникова, Анна Петровна так много времени проводила с семейством Дельвигов, что складывалось впечатление, что она не дружески их посещает, а живёт у них.
Будучи свободной женщиной, Керн мечтала о поклонении и успехе в кругу литераторов. Это сближало 20-летнюю Софью Михайловну с многоопытной кокеткой Анной Петровной, у которой тогда были присущие ей близкие отношения с хозяином дома. Как позже в своих воспоминаниях напишет Керн, Дельвиг даже надписал на подаренном ей экземпляре поэмы Баратынского «Бал»: «Жене № 2–й от мужа безномерного». Брат Дельвига Андрей, живший в ту пору в доме поэта, откровенно недолюбливал Керн, считая, что она «с непонятной целию хочет поссорить Дельвига с его женою».
После смерти Дельвига в том же году Софья Михайловна вышла замуж за Сергея Баратынского, который уговорил молодую вдову составить его счастье. Изменилась ли она после этого? Вряд ли. В 19 лет став баронессой Дельвиг* и овдовев спустя шесть лет, она вряд ли в свои 25 лет утратила легкомыслие и пылкость женской натуры. Позволю себе думать, что Софья Михайловна не могла и не хотела противостоять новым увлечениям.
* До этого у неё уже были два романа — с однокурсником Пушкина и Дельвига по Лицею Константином Гурьевым и с будущим декабристом Петром Каховским, который даже сватался к Софье, но получил отказ от её отца.
Что же касается закрытия «Литературной газеты», то винить здесь одного лишь генерала Бенкендорфа вряд ли следует. Справедливей будет сказать, что здесь совпали интересы Александра Христофоровича и Фаддея Венедиктовича Булгарина. Именно в ту пору издатель «Северной пчелы», чьё творчество подвергалось осмеянию на страницах выпускаемой Дельвигом и Пушкиным газеты, начал свою ответную кампанию против «обидчиков». «Северная пчела» развернула открытую травлю Пушкина. Булгарин обвинил «Литературную газету» в политической неблагонадёжности, привлекая тем самым к ней внимание III Отделения. В результате та была взята жандармским ведомством, как сказали бы специалисты, в разработку. «Литературная газета» в ответ на это публиковала эпиграммы и памфлеты, разоблачая Булгарина как агента и шпиона, работающего засучив рукава на ведомство Бенкендорфа. Авторы обоих изданий сцепились не на шутку. И когда в октябре 1830 года в «Литературной газете» промелькнула цитата из стихотворения К. Делавиня, Бенкендорф вмешался.
Почему? Ничего личного. Решение графа Александра Христофоровича Бенкендорфа абсолютно вписывается в его жизненные принципы. Для него Дельвиг — ещё один поэт и ненавистник всякой власти. Ибо исповедует идеи, которые чрезвычайно опасны. И, следовательно, для государственного порядка и общественного спокойствия он, если глянуть в суть, опасный революционер.
На чём строилась логика Бенкендорфа? Когда Дельвиг издавал альманах «Северные цветы», среди авторов его сплотился круг поэтов, близкий к идеям декабристов? Сплотился!
«Литературная газета», которую барон затеял выпускать, печатала, пусть даже анонимно, стихи сосланных декабристов Бестужева и Кюхельбекера? Печатала!
И с Пушкиным, политически неблагонадёжным человеком, состоящим под надзором полиции, Дельвиг в друзьях? В друзьях! Одного поля ягоды, выученики Лицея.
В августе Дельвиг получил выговор за фразу «аристократов к фонарю», взятую из французской революционной песни? Получил! Но выводов не сделал. Потому как через два месяца, в октябрьском номере в газете уже не фраза, а целое зловредное четверостишие процитировано.
Разве мало оснований для отстранения Дельвига от редактирования газеты? Вот и Булгарин говорит, что лучше бы «Литературную газету» прикрыть. А он плохого не посоветует.
Что уж скрывать, это был не единственный случай, когда Александр Христофорович становился на сторону Фаддея Венедиктовича — были они тоже одной крови, оба разумные люди, при любых обстоятельствах умели сохранить мир своей души, своих интересов, которые просто не совпадали с миром душ Пушкина и Дельвига.
Не в том дело, что подобная реконструкция событий, как кому-то покажется, упрощена. А в том, что она воспроизводит обыденное мышление, присущее не только заурядным полицейским и обывателям, но и высокопоставленным чинам.
Напоследок осталось отметить ещё одну ниточку, протянувшуюся между друзьями с лицейских лет. Именно Дельвиг заказал художнику О. А. Кипренскому портрет Пушкина, а затем гравёру Н. И. Уткину — сделать гравюру портрета для «Северных цветов»*. Он же настоял, чтобы на заднем плане появилось изображение Музы в виде небольшой античной бронзовой статуи, держащей в руках лиру.
* Этот портрет Кипренского находился в семье Дельвига до смерти хозяина, после чего Пушкин выкупил его у вдовы друга. Ныне знаменитое полотно можно видеть в Третьяковской галерее. Гравюра с портрета Пушкина была отпечатана на титульной странице альманаха «Северные цветы» за 1828 год. Сама же гравюра позднее оказалась в коллекции у приятеля Пушкина Ф. Ф. Вигеля, который затем передал её в дар Московскому университету.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—104) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!»
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 69. «Она не интересничает, она покоряется судьбе»
Эссе 71. Любовный треугольник менее всего можно положить в основание пушкинской трагедии