Глава 9
Ожидаемой атаки все не было. Горели костры, но никто не раскинул юрты и не сидел, сложа в отдохновении руки.
Ду Чжоу не понимал своих чувств. С потерей женственности его юная супруга должна была утерять всю привлекательность. Но вместо этого проявлялась другая грань того же блистательного меча.
Войско пребывало высоко над долиной. С одной стороны широкая поляна была окружена лесом, с другой – обрывом. И как раз возле обрыва высилось несколько старых деревьев, одно из которых обладало необыкновенно раскидистой кроной на высоком стволе. На второй день Ун Ци стояла на увитых мхом кореньях и все глядела вдаль.
– Чжунго! Как сияет земля твоя!
Вечерний сумрак неспеша покрывал верх и низ Поднебесной.
Резкий холод вперемешку с беспамятной болью прожег руку и бедро… Дикий гам, вопли и топот тысячи ног закружились над Ун Ци, но глаза ее были уже закрыты.
Луч утреннего солнца напомнил Ун Ци о жизни. Девушка приподнялась – и худшее зрелище явилось ее очам: вся поляна обильно пестрела трупами врагов, друзей, их коней…
Боль ран сковала ее, но Ун Ци повелела себе встать. Все дышало тишиной. Где же победители?
Сжав зубы, девушка добралась до ближайшего тела и сняла с него пояс, чтобы перевязать свою рану.
Ду Чжоу! Вздрогнуло женское сердце. Здесь ли он? Брат Ли! Полководец! В поле зрения никого из них Ун Ци не приметила.
Топот конских копыт принудил девушку вновь залечь в свое убежище за ветвистым деревом. На этих людях вражеский костюм! В страхе Ун Ци уткнулась глубоко в мох.
– Эти совестливые тупицы вернутся хоронить своих друзей. Тяньсянские дурни хранят сожаление об ушедших!
Дружный гогот раздался над поляной мертвецов.
– Оставим все так, как есть.
Говоривший свистнул, и вскоре из гущи деревьев выехало множество людей враждебного племени. Ун Ци молила небо о пощаде! А как же освобожденная душа, Мин? «Только жизнь! Только сочувствие небес!» – шептала девушка в отчаянье.
И пощада была дарована: через час, улучив мгновенье рассеянности врага, Ун Ци уже возлежала на толстой ветви в кроне спасительного дерева.
Но с той самой минуты милость неба, казалось, исчерпалась для юного страждущего воина. Шло время, недруги расхаживали в боевом томленье среди трупов товарищей и врагов и были безучастны к ужасному духу, исходившему от тел.
Ун Ци совсем ослабела за два дня неподвижного лежания и голода, повязки на бедре и руке давно следовало поменять, но нельзя шелохнуться: чутко ухо врага.
Изнемогала Мин от дурноты: подымающиеся пары разложения мешались с запахом ее гниющих ран.
«Неисчерпаема милость твоя!..» – шептала она как заклятье.
***
Правы оказались захватчики: полководец вернулся предать земле доблестных воинов.
Жестокая битва завязалась, долгая, страшней ее не видела Ун Ци! И рада бы зажмурить глаза что есть мочи, да слух обострялся. И счастлива вниз уж упасть – покориться, да онемели суставы, и сдвинуться сил не осталось…
И поэтому смотрят глаза, и видят все действо войны, которое грязно теперь с театральным сравнить.
Мечи протыкают тела и живых, и умерших – мутятся, должно быть, от гнева и страха сознанья. Тут конь упадает, давя под собою владельца, и сразу обоих кинжалы врага протыкают. Там друг окружен неприятельским кругом, и режут его. Здесь враг окольцован друзьями, и с плеч покатилась глава. Прикрылся покойником недруг иль друг – все смешалось – его со спины восемь раз поразили оружьем. У всех – больше тысячи – кровь разлита под ногами и брызжет опять: и в глаза, и на лица, под ноги!
Когда же закончатся строки важнейшего боя? Когда же время придет пересчитывать трупы, чтоб, в землю зарыв, навсегда позабыть об их душах?
Все же, наверное, Мин на какое-то время забылась, так как, приподняв веки, она увидела, как спешно относят в свежевырытую яму погибших. Тьма освещалась несколькими вынужденными кострами. Едва различались округлые верхи юрт.
К обрыву у дерева подошла фигура.
– Чжунго! Почему же теперь не сияет твоя земля? – с великим упреком молвил человек.
Забилось благодарностью измученное сердце. Подошедший услышал слабый звук, похожий то ли на стон, то ли на голос полуночной птицы. Прислушалось внимательное ухо.
Еще один, более длинный и жалобный, звук донесся сверху.
– Там кто-то есть! – позвал человек.
– Никого не видно, – возразили ему.
– И все же мне далеко до глухоты старика!
К Ун Ци прикоснулась чья-то рука.
– Я же говорил!
Люди быстро стащили раненого с ветвей (какое нестерпимое зловонье испускали его раны!) и поднесли к свету костра.
– Да это Ун Ци! – в один голос воскликнули бойцы.
Ду Чжоу протиснулся к юноше.
– Он мой лучший друг. Я перевяжу его раны.
Все нашли эту мысль разумной.
У реки Ду Чжоу положил друга на плед и осторожно верными движениями принялся смывать грязь, гной и кровь.
Понемногу светлели и девичье личико, и юные руки, и нежная грудь.
Скребущая боль привела Ун Ци в чувство. За чуть отогнутым краем юрты виднелось маленькое пламя. Так тепло и хорошо! Ун Ци хотела было потянуться, да боль быстро напомнила о себе.
Горячий напиток оказался у ее губ, и она жадно выпила его весь!
– Больно, – сказала девушка, плохо осознавая, где она находится.
– Я закончил. Скоро твои раны заживут, воин.
Мин узнала дорогой голос Ду Чжоу, и безмолвные слезы не останавливали свой внезапный поток. Но он делал вид, что не замечает всхлипов.
– Спи. Сейчас тебе нужен сон.
Померкла радость Мин.
– Ты не любишь меня, Ду Чжоу.
Молчание было ответом ей.
– Ты так давно не целовал меня… – бедняжка очень страдала.
– Я не имею привычки целоваться с мужчиной, – был сухой ответ.
Мин разрыдалась.
– Я так счастлива слышать тебя! Зачем ты омрачаешь это чувство?!
Ночные рыдания Мин затеяла совсем не вовремя, но в них смог незаметно раствориться страстный порыв, с каким Ду Чжоу обнял ее плечи и приник к желанным губам.
– Тише, Мин. Я не хотел тебя обидеть.
Она заснула счастливой.
Глава 10
На лошади Ун Ци держался славно, а вот ходил плохо. Сожалели его товарищи. Между собой поговаривали: позабудет Ун Ци все приемы, пока заживут раны.
Не смирялось с этими слухами отважное сердце.
Ду Чжоу, его лучший друг, всячески опекает юношу, но тот редко выказывает радость по этому поводу: Ун Ци напустил на себя вид человека, которому тягостны все заботы, которого в любом случае голыми руками не возьмешь.
Очень уважали за это Ун Ци. Только Ду Чжоу снисходительно улыбался серьезности друга.
Имея в распоряжении одну здоровую руку, одну здоровую ногу и умную голову на выносливых плечах, Ун Ци взялся преодолеть свою видимую немощь. Он велел Ду Чжоу тренировать его. Иногда с усмешкой друг-муж передавал ведение боя своему брату, а сам наблюдал за Ун Ци, сев неподалеку.
Пассивностью – лучшим достоинством женщины – Мин больше не обладала. Став такой же, как он сам, Мин должна утерять весь женский облик, ведь переняла у мужчин и манеры, и жесты, и мимику.
Но улыбка Мин оставалась ее улыбкой. Мягкость ее рук была только ее мягкостью. Нежность лица и дырочки от серег, превращенные в родинки, сохраняли в храбром воине женские черты.
Ду Чжоу никогда не видел, живя на родине, чтобы она смеялась. А ее смех был мальчишеским – и необычайно заразительным. Вот и сейчас он слышит его.
– Что, воин, трясешься, как бы квелый Ун Ци не выбил меч из твоих рук?
Ун Ци только что сделал прыжок и приземлился не пошатнувшись. Брат Ли с почтительностью и восхищением глядел на юношу: новая победа далась Ун Ци нелегко.
Юноша повалил сидящего Ду Чжоу и сам, улыбаясь, посмотрел из зелени мха в лазурное небо.
У огня, готовя пищу, сидели бойцы.
– Поговаривают, скоро мы должны вернуться, – говорил Ду Ли.
Ун Ци читала, брат размышлял.
– Мы все вернемся в объятия своих жен и невест! – не унимал мечтаний Ли.
– А у меня ни жены, ни невесты, – Ун Ци в ответ. – Я не хочу возвращаться.
– Где же ты жил до того, как ушел на войну? – удивлялся Ду Ли.
– У родственников, которые меня унижали.
Ду Чжоу сидел все так же, уставясь на пламя костра. Его юный друг погрустнел:
– Но со старым покончено. Я уйду к морю. Я никогда его не видел, а говорят, оно дарит лучшие мысли.
– Ты очень похож на мою жену, – отозвался тут Ду Чжоу. – Она любит загораться мечтами, в которых потом разочаровывается.
Ун Ци чуть не подавился от смеха, но спрятал его за грозный тон своего вопроса:
– Как ты смеешь сравнивать меня с женщиной, хотя бы это была твоя собственная жена?
– Твоя гордость порой смешит, Ун Ци, – рассудительно начал брат Ли. – Разве когда-нибудь ты не желал бы взять в жены красавицу-девушку из достойной семьи?
Хохот юноши озадачил Ду Ли, а брат Чжоу был полное самообладание. Верно, они сговорились!
Наконец, юный друг взял себя в руки.
– С мужчинами общаться гораздо проще, поверь мне, – ответил Ун Ци, кладя руку ему на плечо.
– Видно, и ревность тебе неведома? – серьезен был голос Ду Чжоу.
Утих Ун Ци. Перемешал суп и лишь тогда сказал:
– Я хочу уйти к морю, потому что там найду свободу. А если вернусь, буду вынужден подчиняться родственникам, которые женят меня на какой-нибудь страшилище!
Тихая улыбка сопровождала его последние слова. С легкостью поднялся юноша, забыв о хромоте, чтобы в ритм течения реки текли его мысли. Повсюду над кострами варилась еда и разговаривали воины. Дыхание мирного ветра носилось по лагерю, а Мин не могла забыть ужаса войны.
Сколько смертей увидала она за время походов. Конечно, не стоит жалеть ни о чем. Но как забыть искаженные страхом лица? Как не помнить злорадных усмешек, когда вражий меч входил в тело воина Чжунго и отнимал у него дыхание? И как не стыдиться жалости: среди недругов так много было юных. А смрад отживших тел – он будет следовать за ней повсюду, до предела жизни.
Долго разглядывала Мин-Ун Ци свой кинжал. Что ей стоит выбросить его и предаться в бою гибели? И этот нож более не убьет никого.
Но зачем, зачем не жаждет спокойствия и мира сердце недруга? Зачем ему Чжунго? Каждый день бойцы садятся на своих коней, как им велит полководец, а полководцу – император. О каком скором возвращении может идти речь?!
Мин коснулась земли концами пальцев. «Теплая!» – удивление объяло ее. – «Как человеческое тело. Словно там, внутри, живая кровь!».
Всю ладонь положила.
– Никогда не отдам тебя неразумным! Моя земля, ты жива! Ты дышишь и страдаешь так же, как мы!
Мысль за мыслью осеняла Мин-Ун Ци.
– Я умру за тебя!
Беспокойно спит Ун Ци. Не отступают жестокие образы. Вот вытянутое лицо врага норовит заглянуть за дерево, где спряталась Мин. Вот трижды меч пронзает весельчака Мо То, и прямо под той веткой, где лежала израненная Ун Ци. Любили Мо То товарищи. Таких людей, простодушных и неунывающих, редко рождает земля.
И тут стрела вонзается в чью-то спину, и торчит наконечник… Лю Вэнь погибает, безжизненно свесившись с лошади. И много так стрел, и одна оказалась вдруг в теле Ун Ци!.. Боли нет, лишь безумие страха терзает ее. И не слышит никто, как о помощи молит Ун Ци, и не видят его, только битва вокруг. «Посмотрите, я жив! Бьется сердце мое, и теплы еще руки, спасите меня!.. Посмотрите, я жив!.. Я жив!». Ухватил его кто-то за руку, а сил нет взглянуть, обернуться: сковали кошмарные цепи…
– Мин, проснись! – и встряхнули те руки не раз, но не сразу все цепи решили порваться.
«Посмотрите, я жив!» – лепетали уста, и трясли чьи-то руки, а цепи так медленно рвались…
Тут – рывок! И открылись мгновенно глаза.
– Дурной сон, – и прижали к груди эти теплые руки.
Наконец, с облегчением сердце вздохнуло.
– Не стыдись этих снов, – говорил Ду Чжоу. – Они являются не одной тебе.
Мин взглянула на друга с сожалением:
– Недостойно то, что во сне я думаю только о своей жизни... Ду Чжоу, обещай, что женишься на хорошей девушке, если я уйду к морю.
– Об этом просит Ун Ци или Ану Мин?
– Будда солнечного лика, Будда лунного лика…
Сказав эти слова, девушка отстранилась от Ду Чжоу.
– В таком случае мой ответ: «Будда лунного лика, Будда солнечного лика».
Продолжение следует...
***
Если вам нравится моя китайская повесть, ставьте лайк, ребят! А за подписку - отдельное благословение и благодарность!!!
Начало истории можно почитать тут: