Глава 12
Тяжело было на сердце Мин-Ун Ци, когда возвращалась она в лагерь. Не хотела она оскорбить друга-мужа взором непочтительности и вызвать ревность в его душе.
«Я недостойна тебя, Ду Чжоу», – ступала она по теплой земле. – «Ты не поверишь мне, даже если бы я и сказала…».
Вспомнила Мин, как друг бросал во тьму упрек Чжунго, когда она лежала обессиленная на толстой ветви в ожиданье смерти. С какой болью вырвались те слова из уст Ду Чжоу. «Я и сама себе не верю, супруг мой дорогой». Вот показались юрты.
Как бережно и быстро нес ее Чжоу на своих руках, когда она, потрясенная предательством Тэн Куна, мечтала только о жестокости мужа и его родни. А он и слова грубого не молвил, и сидел до утра у ее ложа. «Я изменил тебе сегодня», – сказал он ей, стараясь вложить в свои речи злобу. Но ничто не могло заслонить страданье и грусть, а Мин обладает чуткой душой.
Как было вынести такое? Как было понять? Наверное, услышав его тон, Ану Мин убоялась в себе иного чувства, и не искренней благодарностью звалось оно. Не позор вчерашнего побега желала смыть она, занося над горлом острый осколок.
Разве может быть в сердце две любви? Где узнать? Не за тем ли ты шла на войну, Ану Мин?
Горько плакала девушка ночью в юрте Ду Ли.
***
Великая крепость, познавшая столько славы, как ты высока! Верный страж Чжунго! Все, кто хотел обладать живым телом твоей Повелительницы, проходили через тебя… И еще никто не прошел!
Невесело на сердце Ун Ци: дух ее рассеян тоской и презреньем к себе. Мин полна ненависти к Ун Ци – она расплела пучок на голове, чтобы все увидели ее девичьи волосы. Но волосы всего-то отросли чуть ниже плеч, и никто не думал подозревать юного воина.
Когда-нибудь будущее откроет всем ее бесстыдную тайну. Рано или поздно в Ун Ци признают женщину. Рано или поздно в женщине признают жену Ду Чжоу… Вместо того, чтобы сидеть в смиренном ожидании дома и растить ребенка, Мин сбежала! Мин обратилась мужчиной! Мин изучила боевое искусство и пленила отвагой полководца! Какой позор для Ду Чжоу! Как он будет смотреть в глаза полководцу, товарищам и собственной семье?
Скорее всего, именно эти размышления теперь делают Ду Чжоу безмолвным в присутствии Мин-Ун Ци.
Сколько раз жена оскорбляла его свободолюбивым поведением! А в их последней беседе Мин и вовсе проявила грубейшую неуважительность.
Разве такой супруги достоин славный воин Ду Чжоу?
С крепости видна была широкая земля, такая теплая, когда к ней прикоснешься… Не оторвать глаз от сияния Чжунго. Быть первому снегу нынче – радуется лоскуток сердца Мин. Не летают птицы: чувствуют приближение битвы. И солнце не светит: близка великая схватка! И небо сбросило праздничный синий халат: неуместен он в такой день. Тишина доносит теченье далекой реки.
Нет, никто из врагов не коснется и пальцем прекрасного тела! Мин-Ун Ци не подпустит к Тянься, полюбившейся ей, никого!
Не прольет и слезинки супруга младая Ду Чжоу, а отважный Ун Ци лишь о битве теперь будет мыслить, чтобы Мин, о спасенье Чжунго услыхав, умерла в незаметном ущелье, спокойна душою.
Бойцы готовили стрелы и рассаживались у крепостных окон в напряженной воинственности. Еще два полководца подоспели со своими войсками и много хитростей друг другу подсказали.
Далеко Ун Ци – беспокоен Ду Чжоу. Только разум на время преодолел волнение, но в благородном человеке чувство всегда дает разуму верные мысли. Не расстояние тревожило Ду Чжоу. Боялся он, что река Мин-Ун Ци скоро вольется в море.
Обширна вражья рать, да растеклась обильно, как по столу чрезмерно жидкий суп, шалуньей-кошкой пролитый! Смело движется, будто крепость несдвигаемую в пыль превратить желает. Достойным будет сражение. Хорош враг – хороша и битва: так говорят.
Ян-инь и тут соединились гармонично, добро и зло, земля и небо, страх и доблесть – все в сердце крепости старинной, во взгляде каждого бойца отражено.
Сосредоточенность придала вдохновенья трем полководцам, и взлетели стрелы почти до пропасти надземной, чтобы безжалостно оттуда впиться в члены бесстрашного врага.
Ду Чжоу увлекся. И каждый был сраженьем увлечен. Но разница вся в том, что недруги внизу стен крепостных стояли, и видеть не могли, как с высоты Тянься великолепна, таким величием и гордостью полна, что зажигает сердце воина мгновенно и силы придает для продолженья боя!
Летели огненные стрелы в окна, и многие враги пробрались внутрь, но тут пощады было неоткуда ждать.
Ду Ли плечом к плечу с Ун Ци сражался. Меч брата Ли встречал самоуверенность врага, кинжал Ун Ци не ведал пораженья.
И бросила свой взгляд на Поднебесную Ун Ци, воодушевленная, сдержанная, – как подобает при атаке храброй. Как раз последовала в этот миг еще одна из вражеских уловок. Стрела вонзилась в руку неопасно, стерпеть бы можно боль, и вытащить по окончанье битвы, которой очень близок был конец (уж больше дня отпор давали недругу!). Но тут вдруг ноги подкосились у Ун Ци, он с удивленьем рану созерцал…
Ду Ли скорее подхватил его, и тут товарищи, стоявшие вблизи, все тем же способом сраженные, упали без дыханья!
– В стрелах – яд! – воскликнул Ли, догадкой озаренный. Подхватывая друга, он успел заметить, что переместился недруг, никто не лезет в окна их стены, и очень жидким, очевидно, стало войско вражье…
Как смерть близка! Ненужным вдруг ущелье оказалось. Но после смерти станут хоронить и могут обнаружить, что Ун Ци всего лишь женщиной беспутною была! Ун Ци схватила друга за руку:
– Послушай! Исполни мою волю. Как только я издам последний вздох – а он так близок! – сожги меня горящею стрелой! Хочу я с ветром слиться поскорее – он верным спутником мне стал с недавних пор. И полюбил его я: он свободу почувствовать дал другу твоему. Стать ветром лишь мечтаю!
– Я клянусь, что поручение исполню, – Ли ответил.
Хотели веки юные сомкнуться, в груди дыханья не было уже, тогда Ун Ци дышать стал порами телесными, чтоб только рассказать одно:
– В моем кармане… за поясом… найдешь цветок лоскутный… Его Ду Чжоу как-то… обронил… Нося цветы эти… надеялся… любовь я обрести… Скажи ему, что я обрел ее.
Откинулась без жизни голова отважного Ун Ци, и бессловесные уста его сомкнулись.
Ду Ли поклон глубокий юноше отдал и, не замедлив, поднес стрелу к его одежде, и пламя не могло угаснуть долго.
Уж скоро битва завершится: враги столпились у левой стены, и там желали показать свое рвение овладеть Чжунго – хотя бы этим снискать себе славы.
Ду Ли шел к брату, и, глядя на лежащих без движения товарищей, понимал, что сражение в самом деле имело право на звание достойнейшего в этой войне.
Он нагнал брата, спешащего и в без того хорошо укрепленное крыло крепости.
– Ун Ци убит.
Остановился Ду Чжоу в долгом молчании.
– Теперь ты полетишь вслед за возлюбленным…
Ду Ли прослушал непонятные слова, с великим почтением сказав:
– Не было воина более смелого.
Брат кратко кивнул, скрывая свой взгляд.
– Ты обронил это в пути.
Ду Чжоу едва не вздрогнул, увидев в руке Ли синий букетик.
– Откуда? – только и спросил он.
– Держа при себе эти цветы, наш непредсказуемый друг надеялся, что найдет любовь. И он велел передать тебе, что нашел ее.
Странной показалась Ду Ли улыбка брата. Разве мог он знать, что в ней переплелись радость признания и горе утраты, и еще много такого, о чем могут рассказать лишь сердца, глубоко любящие и полные страдания?
– Где ее тело?
Возмутился неслыханно брат:
– Пепел Ун Ци не достоин того, чтобы даже ошибочно сравнить его с женщиной!
– Пепел?
– Он просил об этом, – возмущение еще сидело в Ду Ли.
За поясом оставался последний кинжал. Сжав его до того, что побелели пальцы, Чжоу крикнул:
– Покажи!
Обгоревшее тело Мин еще сохраняло свои нежные очертания. Ду Чжоу знал: стоит дотронуться, и все рассыплется в прах. Упав на колени, воин долго ласкал взглядом то, что осталось от нее.
Ду Ли мог только поражаться странным действиям брата и его речам:
– Ун Ци обладал слишком тонкой талией.
– Да, это был очень стройный юноша, – согласился Ли, с изумлением глядя, как брат достает боевой нож.
– Когда вернешься домой, скажешь, что верный муж ушел за своей женой.
– О чем говоришь ты? – не понял Ли, давимый жуткой догадкой.
И время, пока Чжоу безмолвно сидел, сжав в одной руке кинжал, а в другой – синий букет из лоскутьев, держа его прямо у сердца… И слова Ун Ци о ветре, и просьба о сожжении – все казалось теперь Ли очень странным. Что значит «женой»? Зачем говорить о женщине среди славного боя? Да еще над телом лучшего друга?
И вспомнил тут Ду Ли, что в походах мужчины купаться ходили к реке, а Ун Ци мылся ночью: не раз его волосы пахли влагой, когда он возвращался, будто бы проветрив бессонницу. А когда Ду Ли, ко сну отходя, снимал одежду, Ун Ци находил предлог, чтоб отвернуться. А лицо еще у таверны напомнило чьи-то черты. Чьи же? Чьи?
– О чем говоришь ты? – Ду Ли повторил, и догадка, как меч, полоснула.
– О море, где свободные веют ветра.
Ответил Ду Чжоу, и кинжал тот же час вошел в сердце его.
Ду Ли понял, чье лицо он видел у таверны и кто разделял с ним юрту долгие три недели! Униженье и стыд жгли его кровь! Гнев глаза сжимал!
И тут в окне увидел воин, что небо надевает вновь свой праздничный наряд. А птицы осмелели до того, что звуки издают!
Тот человек, которому поклон почтительности отдал величайшей, зовется славным именем Ун Ци. Сейчас тот человек лишь пепел. Как же трудно презренье с пониманием смирить!
Взглянул на брата бездыханного на пепле… Взглянул на прах, обнявший мертвеца…
Стрела горящая и тут спасеньем стала: зачем другим знать тайну двух сердец? И скоро пепла вдвое больше оказалось.
«Окончен бой!» – вещают полководцы. Ду Ли давно среди товарищей стоит, речам внимая гордым и похвальным, торжественность минут приемля строго. Не помнил Ли уже, как горстка пепла была подхвачена порывом поднебесным, и как понесся следом звук его души, таящий уваженье: «Лети свободным ветром, Ану Мин!».
А ночью первый снег дала природа, и воины, собравшись в путь обратный, ведущий к дому каждого из них, застыли ранним утром у окон старинной крепости: Чжунго величьем облачилась белоснежным, полны рассветной нежностью холмы, и воздух стал прозрачнее души святого человека…
Чжунго! Как теплая земля твоя сияет!
***
Если вам понравилась моя китайская повесть, поставьте лайк, ребят! А за подписку - отдельное благословение и благодарность!