Предыдущую главу читайте здесь
10 августа, пятница
Сашик поднялся, когда на улице было ещё темно, оделся и побежал в Мацзягоу.
Он остановился, не добежав несколько улиц до той, где был дом Муры, и удивился, когда увидел по обеим сторонам Старохарбинского шоссе крытые грузовики, около которых стояли по двое, по трое вооружённых полицейских. Въезды на боковые улицы были перекрыты. Сашик прошёл дальше, но везде было перекрыто, он вернулся и увидел, что в легковом автомобиле, между грузовиками, на переднем сиденье с открытым ртом и запрокинутой головой спит Номура.
«Я туда не попаду, пока они не снимут эту осаду! Надо срочно ехать в город, нужно доложить Степану, и… — Сашик вдруг подумал, — нужен Кэндзи!»
В комнату постучали, Степан потёр кулаками глаза, он только-только проснулся.
Он попросил войти и в дверном проёме появился переводчик.
— Лао Чжан просит вас поговоли́.
Начальник китайских подпольщиков Лао Чжан, что означало Уважаемый Чжан, вместе со своим братом, которого все звали просто Толстый Чжан, сидели в соседней комнате и курили — Лао Чжан сигару, Толстый Чжан длинную китайскую трубку.
«Фу, начадили, черти косоглазые!» — подумал Степан, когда вошёл.
— Е́си де́ла, капита́на, больсо́й-больсо́й, — начал Лао Чжан, и Степан сразу вспомнил своего друга и братку Саньгэ, тот, когда переходил на китай-саматайса, тоже называл его «капитана». — Она переведи!
Степан посмотрел на переводчика:
— Я слушаю!
— Ты знаешь, что японской разведкой в Харбине и во всей Маньчжурии руководит генерал Асакуса!
Степан кивнул.
— Этого Асакусу я давно знаю!
— Вы знакомы?
— Да, это было в двадцать первом году, он тогда совсем молодой был, офицер…
«Интересно, а сколько в двадцать первом было тебе самому?» Степана давно занимал вопрос, сколько лет Лао Чжану, но по его виду это было трудно определить.
— Я тогда тоже был совсем молодой, мне было шестнадцать. Я в семье был второй старший брат и занимался контрабандой, а наш первый старший брат был с красными партизанами, с вашими, с русскими…
Толстый Чжан почтительно покачал головой, выбил трубку и стал набивать её снова.
— А он, — Лао Чжан показал на Толстого Чжана, — четвёртый брат, младший.
Толстый Чжан согласно кивнул.
— Разведка партизан попала к японцам в засаду, была почти вся уничтожена, а мой брат попал в плен. Японцам от него надо было узнать, где находится главный отряд партизан, чтобы его уничтожить. Мой брат ничего им не сказал, и они стали его пытать…
Толстый Чжан смотрел в потолок, пускал тонкие струйки дыма и качал головой.
— Пытали два солдата и их старший — молодой офицер. Остальные ушли, мы наблюдали за ними. Брат не выдержал пытки и умер…
— Эту пытку никто не выдержит… — тихо промолвил Толстый Чжан.
Степан слушал.
— Они пустили ему в живот голодную крысу, и она съела его внутренности…
От удивления Степан откачнулся на стуле. «Как же так? Мне об этом рассказывал отец!» Он напрягся.
— А когда это было? — спросил он.
— Весной двадцать первого года, ближе к лету…
— А где?
— Недалеко от железной дороги Хабаровск—Владивосток, район Гродеково, они вели разведку за передвижением их составов…
— А там, кроме вашего брата, больше никого не было?
— Был один русский, мы его успели спасти!
«Правильно, отец и говорил, что «китайцы хорошие люди»!»
— А что с японцами, теми, которые пытали?
— Мы их двоих застрелили, а офицера зарезали ножами и всех закопали в землю, мы думали, что все мёртвые…
«Тоже верно!»
— А что этот русский?
— Мы его подлечили и отвели в отряд, он нам показал дорогу…
— И вы остались с ними?
— Нет, я переехал в другое место, в Сахалян, хотя больше жил у вас в Благовещенске. Оказалось, что этот японский офицер выжил, его нашли и отправили в госпиталь, а в Китае тогда было много японских разведчиков, они были хозяевами гостиниц, парикмахерами, фотографами, и мне в Китае оставаться было опасно…
— И что этот японец?
— Он жив — это генерал Асакуса! — Лао Чжан вздохнул и как-то странно посмотрел на Степана. — Когда Красная армия придёт в Харбин, это будет скоро, она уже сейчас, хотя прошли всего лишь сутки, как она начала наступать, подходит к нашим родным местам… — Лао Чжан посмотрел на брата, и тот кивнул, — к городу Муданьцзяну, наша семья оттуда…
— Так что вы хотите? — спросил Степан, хотя он уже начал догадываться.
— Моя его хоцю́ — эта больсо́й японск капита́на, Асакуса, — сказал Лао Чжан порусски.
«Много хотите, ребята, кто же отдаст вам генерала японской разведки, он нам тоже нужен!» — подумал Степан, но вслух сказал:
— Мне надо будет доложить об этом моему начальнику…
— Долозы́ больсо́й сове́сыки капитана, как е́си долозы́, — сказал Лао Чжан.
— Но для начала надо, чтобы генерал Асакуса не убежал отсюда, когда придут наши войска…
—Не убезы́! — Лао Чжан посмотрел на брата и переводчика, те одобрительно покачали головами и он продолжал на китайском. — Рядом с Асакусой работает человек, который нам помогает давно…
«Это кто же такой и почему мне об этом человеке ничего не известно?»
— Кто это? — спросил Степан.
— Это ваш, русский, полковник А… — Лао Чжан взял карандаш, листок бумаги, написал «Адельберг», показал бумажку Степану и сжег её в пепельнице, — трудная русская фамилия… — сказал он, и Степан увидел, что Лао Чжан показал бумажку так, чтобы написанное не смог увидеть даже переводчик.
«Вот как?! Отец нашего «Енисея»! Мы знали, что его отец работает на японцев… надо доложить в Центр и переговорить с Александром…»
Толстый Чжан всё это время молчал и только кивал, а тут он что-то сказал брату по-китайски, тот вскинул на него глаза и согласно кивнул.
— Тот человек, которого мы увидели вчера на Шестнадцатой и сказали тебе, очень опасный, наверняка он приходил разнюхать о своём человеке, которого ты держишь у нас. Поэтому нам надо будет сменить базу и переехать.
Александр Петрович не спеша поднялся в свой кабинет и открыл дверь. Вчера, когда он уходил, то оставил приоткрытой форточку, но это не помогло, и в кабинете стоял сильный запах горелого. Он подошёл к камину, на дне лежал ворох чёрного и светло-серого остывшего пепла, сквозь который проглядывали несгоревшие почти целые листы бумаги. Он взял кочергу и все перемешал, но несгоревших документов в обугленных папках оставалось много. Он перемешал их ещё раз и поджёг.
Картотека была уже пуста, длинные узкие деревянные ящики полуоткрытыми торчали из картотечного шкафа, однако в сейфе ещё оставались папки с документами на русских эмигрантов, которые требовали особого отношения, это были личные дела агентов японской военной миссии, подготовленных к закордонной работе. Дела на боевых агентов, уже участвовавших в операциях, хранились в архиве ЯВМ на Больничной улице и были личной заботой Асакусы.
Дел оставалось не так много, и уничтожить их можно было за час, от силы — за полтора. Александр Петрович вынул из сейфа папки и положил на стол: «Сам уничтожу, и они сгорят на моих глазах, и я буду уверен, что они не попадут в руки советской контрразведки».
Он посмотрел на лицевую корку верхнего дела, на ней чёрной тушью было выведено:
«Романовский Пётр Сергеевич
Дело № 38456
Год рождения — 1919й
Место проживания — гор. Цицикар».
«1919-й, — подумал Александр Петрович, — моложе моего Сашика!»
Он стал листать дела одно за другим: под делом Романовского лежало дело на сына присяжного поверенного Белозубова, каппелевского офицера; сына инженера-путейца Прохорова, тоже каппелевского офицера; сына депутата Учредительного собрания города Чита Казакова; сына казака Забайкальского войска Бережного, сына…
Он перебрал их все, больше двадцати, и понял, что не имеет права выпускать из рук судьбы этих людей, почти детей, и только несколько из них были взрослыми мужчинами. Конечно, они завербованы японской разведкой и дали согласие участвовать в операциях на советской территории; конечно, они знали, что, может быть, им придётся кого-нибудь там убить, и были согласны на это; а некоторые уже начали проходить боевую и оперативную подготовку, тот же самый Романовский Пётр Сергеевич, «дело № 38456, 1916 года рождения, проживает в городе Цицикаре…», но они ещё ничего не сделали, и Александр Петрович не может взять на себя грех…
Он решительно встал, перенёс дела в камин и плеснул остатки керосина из лампы; потянуло гарью, бумаги лениво взялись, Александр Петрович открыл форточку настежь и стал тщательно перемешивать в камине, чтобы всё сгорело до серого пепла, потом он всё это зальет водой.
Раздался телефонный звонок.
— Александр Петрович, это у вас дым валит из трубы, такой чёрный? — Голос Асакусы был раздражённый.
— Уничтожаю бумаги, как вы и приказали…
— Я сказал, что наиболее важные надо перевезти к нам, разве вы не поняли?
— Ну отчего же, понял, да только уже ничего не осталось, — спокойным, даже немного чересчур, голосом ответил Александр Петрович и, не дослушав, положил трубку.
«А, следит!» — без злости подумал он и стал перемешивать пепел.
Пепел из чёрного превратился в серый, а огоньки, становясь искрами, ползли по обгорелым краям бумаги, потом вспыхивали, чтобы тут же погаснуть Он взял кочергу, подержал в руке и поставил, прошёл к столу и взял палку, подарок Асакусы, и ей всё перемешал, обстучал об железный зев камина и поставил рядом с кочергой.
«Больше не понадобится!»
Он вернулся к столу, положил в портфель лаковую китайскую коробочку и фотографию в бронзовой рамке, перевернул лист календаря с 9-го на 10-е и вышел из кабинета, не замкнул, а ключ оставил в двери.
Погружённый в свои мысли Александр Петрович не замечал, что солнце заливает Большой проспект, а по тротуарам в обе стороны идут люди,
он не заметил и двоих мужчин, которые оттолкнулись от стены дома и пошли за ним. Он не заметил, что, когда он дошёл до угла Разъезжей и повернул на неё, с места тронулся автомобиль, в котором на заднем сиденье сидел Сергей Афанасьевич Лычёв.
Дома был только Кузьма Ильич.
— Что-то вы рано со службы, — спросил он, увидев в руках Александра Петровича портфель.
— Так сегодня…
Тельнов его перебил:
— А слышали новость, Красная армия уже на подходе к Муданьцзяну…
— Откуда вестишки? — шутливым тоном спросил Александр Петрович.
— «Отчизна», вестимо! — отшутился Кузьма Ильич.
— Вы ещё слушаете? Разве ещё не всё понятно? — Александр Петрович говорил это с улыбкой. — А хотя, как знаете, только нигде не оставляйте записей и не втыкайте в карту флажки.
Около Чурина он сел в автобус и поехал к Яхт-клубу. Пока ждал на остановке, любовался на серенький дымок, поднимавшийся из трубы над его кабинетом.
«Вот я и сделал!»
На пристани он взял лодку и отказался от услуг лодочника. «Небось догребу как-нибудь, а лишние глаза — ни к чему!»
Лычёв увидел, что Адельберг оттолкнулся от берега, оставил на пристани человека и на полной скорости поехал в речную полицию.
Александр Петрович догреб до Хаиндравской протоки, голова у него была свободная и лёгкая, все решения он принял: сначала, уже сегодня, они уедут в Дайрен, будто бы на отдых, а там он всё расскажет. Самая большая трудность была уговорить Сашика, поэтому он скажет, чтобы не брали никаких вещей, кроме летних и купальных, а сына Анна на пару дней уговорит. Он был в этом уверен.
Замок открылся, Александр Петрович толкнул дверь, зашёл в сарай и присел над деревянной крышкой. Он за собой прикрыл дверь, но не на защёлку, и, когда его руки уже взялись за крышку, дверь вдруг открылась, упал свет, и Александр Петрович обернулся.
В дверном проёме стоял Лычёв.
— О, Сергей Афанасьевич! Вы как здесь? Хотите снять дачу, так это не ко мне, это вам надо к Николаю Аполлоновичу Байкову, вы же с ним знакомы!
Лычёв вошёл, прикрыл дверь и сказал:
— Я к вам! Байков мне не нужен.
Адельберг продолжал сидеть.
— Чем могу?
— Я хочу, чтобы вы отдали мне то, что вам не принадлежит, а принадлежит мне.
— И что же это?
— Золото, которое вам перепало от китайских контрабандистов и вы его столько лет храните…
— А что же вы за ним столько лет не приходили, если оно вам принадлежит?
— Настало время! Скоро за вас будет некому заступиться, японцам будет не до вас, и ваш сын не защитит вас перед красными, несмотря на то что он работает на них, — вы слишком хорошо служили японцам! Не думаю, чтобы Советы простили вам семь лет деятельности по их закордону.
Александр Петрович почувствовал, как затекают ноги, хотел встать, но не встал.
— Хорошо, забирайте, но только скажите, с чего вы взяли, что мой сын работает, как вы изволили выразиться, на красных?
Лычёв отошёл от двери, взял перевёрнутый стул, поставил на ноги и сел.
— И вы садитесь, разговор может быть долгим, потом ног не разогнёте!
— Ничего, мне так удобно, а если вы действительно что-то знаете, не тяните, скажите коротко, — спокойно сказал Адельберг и опёрся рукой о серые неструганые доски.
— Коротко так коротко! Мы с Сорокиным, известным вам… — стал врать Лычёв, впрочем не слишком сильно, потому что на днях Сорокин при нём просто обмолвился, что среди упоминаемых «Отчизной» фамилий известных людей в ЯВМ, жандармерии и БРЭМ присутствуют далеко не все; и тогда Лычёв попросил у Номуры материалы по нескольким наиболее острым передачам и вместе с Дорой внимательно их перечёл. — Так вот, мы с Сорокиным пришли к выводу, что ваша фамилия, и, наверное, это неспроста, никогда не упоминалась в передачах этой так называемой «Отчизны»! Не можете ли вы мне это объяснить?
— Не могу, но, впрочем, вы ведь пришли не за этим?
— Да!
— Хорошо! — сказал Адельберг, поднял крышку, достал верхний мешок с монетами и протянул Лычёву.
— Кидайте!
Адельберг пожал плечами, мол, воля ваша, и кинул.
Тяжёлый мешок не долетел и брякнулся на доски, Лычёв пододвинул его ногой, взял на колени и стал развязывать.
В словах атамана Адельберг услышал то, что в последнее время не давало ему покоя. Он понял, что атаман хотя всё это и выдумал для шантажа, но случайно набрёл на правду о том, что его Сашик служит Советам. Про себя он так просто и сказал — «служит».
«Ладно, с сыном я разберусь!»
Он поднял нижний мешок, увидел, как Лычёв достал револьвер, а мешок с монетами опустил на пол под ноги.
— Давайте! Что вы копаетесь, ведь простая задача! — сказал Лычёв грубо и взвёл курок. — Сволочь паркетная!
«А тебя, хорунжего, кто произвёл в генералы? Есаул Семёнов?» — со злостью мелькнуло в голове Адельберга.
Он медленно распрямил затёкшие ноги и встал.
— Так берите! Раз пришли!
Лычёв переложил револьвер из правой руки в левую, навёл на Адельберга и стал вставать со стула.
«Только бы Сашик успел на поезд!» — подумал Александр Петрович и бросил мешок Лычёву на колени и следом гранату.
Взрывная волна отбросила его к стене, а Лычёву осколок пробил глаз и застрял в мозгу; разлетевшиеся остальные осколки разбили стекла в серванте, порезали шёлк на стульях, выбили окно и ранили Адельберга.
Через полчаса, не дождавшись атамана в катере речной полиции, Дора Михайловна пошла к даче. Дачный дом был закрыт на замок, и она увидела, что в службе на одной петле болтается открытая дверь, и вошла.
На стуле с опущенной головой сидел уже посеревший атаман Лычёв, а около стены ещё шевелился раненый Адельберг. Она подняла из-под стула револьвер Лычёва и выстрелила в Адельберга: «Чтоб не мучился! Вот такая у военных военная смерть, — и ещё умом опытной красивой женщины она подумала: — А жалко, живыми эти двое престарелых мужчин смотрелись лучше!»
Она собрала недалеко разлетевшиеся монеты и золото, всё сложила в портфель Адельберга и пошла к катеру.
«Один чёрт, китайцы ничего не поймут в наших русских делах!»
Когда катер причалил к набережной, Дора Михайловна пересела в машину жандармерии, в управление её пропустили, она зашла в кабинет Номуры и уронила тяжёлый портфель в кресло.
— Не по годам мне такое таскать!
— Куда теперь? — спросил Номура.
— К себе, хочу в ванну, и отдохнуть.
— А это?
— Сам решай!
— Здесь пока оставрю, пусть пока порежит!
— Оставряй, пусть режит! — передразнила его Дора Михайловна.
— А те?
Дора перекрестилась:
— Храни, Господь, их души!
Когда Дора Михайловна ушла, Номура спрятал портфель в сейф и вызвал дежурного.
— Вот смотри, вот здесь, рядом с протокой, находится дача. — Номура показал на карте и уточнил на схеме, которую ему помогла нарисовать Дора. — Возьми наш катер, я распорядился, два-три человека, и идите туда. Там лежат два трупа, приведите в порядок помещение, а трупы зароете под берегом, так чтобы весной, когда вода в Сунгари поднимется, их унесло течением, понял?
— Понял!
— Иди! Стой! Сколько у нас ночных арестованных, пять, шесть?
— Пять с половиной!
Номура удивился.
— Одна — женщина.
— Русская?
— Да!
— Тогда шесть — русская женщина тоже человек. Всех в 731-й!
Дежурный непонимающе посмотрел на Номуру.
— Камеры откроют, я с Асакусой договорюсь! И пусть сознаются! Всех в одну, и ни воды, ни еды, и горшка не давать, раз слушали, теперь пусть вспоминают. Завтра я сам туда подъеду. Иди!
Дежурный поёжился и вышел.
Сашик сидел в конторе, нервничал, выглядывал в окно и вдруг увидел, что появился Ванятка. Японцы толком не работали уже несколько дней, тревожно между собой перешёптывались, делали это очень осторожно и тихо, чтобы Сашик их не слышал, а он и не слушал, а начальники и вовсе перестали ходить по кабинетам со своими проверками.
Была середина дня, но Сашик сложил документы, выставил арифмометр на нули, сказал всем:
— Саёнара! — и вышел.
На конспиративной квартире его ждал Степан.
— Что-то уже удалось выяснить?
— Нет! Была облава, я там был рано утром, в Мацзягоу всё перекрыто.
— Вот как! А что?.. Кто проводил облаву?
— Жандармерия и полиция, я видел, в машине Константина Номуру!
— Переводчик жандармерии?
— Он только числится переводчиком, на самом деле он жандармерией руководит… давно, ещё до прихода японцев…
— Понятно, а что будем делать, кто сможет выяснить, что там было? Может быть, тихонько спросите вашего отца, он всё же близок к японцам? Попробуйте, а мы тут по своим каналам…
Сашик влетел домой и сразу в коридоре наскочил на Кузьму Ильича.
— Сейчас, Кузьма Ильич, ничего пока меня не спрашивайте, мне надо срочно позвонить папе…
— На работу? Так его там нет!
— Как нет? А где он?
— Так, часа два… — Кузьма Ильич глянул на часы в гостиной, — два часа и пятнадцать минут назад он приходил, сказал, что на работу уже не пойдет, вот это, — он показал на рамку с фотографией и лаковую коробочку, — достал из портфеля, оставил вашей матушке записку и ушёл… Куда, не сказал…
В это время в дом вошла Анна Ксаверьевна.
— Вот как кстати! А вам, Анна Ксаверьевна, Александр Петрович оставил записку, вон она, — сказал Кузьма Ильич и показал на гостиную.
Анна Ксаверьевна, никуда не торопясь и не замечая, что Сашик нервничает, сняла шляпку и перчатки, поправила перед зеркалом причёску, оставила сумочку и зонт и зашла в гостиную, она взяла со стола записку и села в кресло. Сашик вошёл следом и тоже сел.
Она прочитала записку и подняла на него удивлённые глаза:
— Я ничего не понимаю! Папа написал, что мы сегодня все на несколько дней уезжаем в Дайрен, что билеты он уже купил. — Она достала из конверта билеты и протянула Саше записку, он прочитал:
«Дорогие мои!
Я взял четыре дня отпуска и уже купил билеты в Дайрен. Хочу, чтобы мы провели эти дни вместе, и тебя, Сашик, очень об этом прошу. Брось все дела, и поедем с нами. Гостиницу я заказал. Если по какимто причинам я не успею на этот поезд в 6:30 вечера, то догоню вас следующим!
Надеюсь, вы меня не подведёте, особенно Сашик!
Целую!
P. S. Много вещей не берите, только купальное, мы там ненадолго».
Анна Ксаверьевна сидела с растерянным видом, но через секунду она уже поднялась:
— Ну что ж! Раз папа сказал собираться, значит — собираться! Кузьма Ильич, вы с нами, и даже не возражайте! А ты, Сашик?
Саша сидел.
— Я, мама… я… конечно, но… может быть, завтра… если успею отпроситься на работе, мне никто отпуска не давал, это так неожиданно, уже середина дня, пятница… даже не знаю!
Эта записка его оглушила — какой к чёрту Дайрен, когда тут…
И вдруг его как ударило током: «Да это же отлично, пусть они уедут, и как можно дальше и надольше, а я пока тут разберусь!»
— Ма, это отличное предложение, я вас сегодня провожу, оформлю отпуск и к вам приеду…
— Смотри, сынок! — Она погрозила ему пальцем и улыбнулась. — Смотри, обещал!
— Конечно!
Сашик не заметил, что под первой запиской лежала вторая: «Анни, обязательно уговори Сашика, это очень важно, я потом всё объясню!»
Ванятка ждал у особняка Джибелло-Сокко и, как только увидел приближающегося «Енисея», повёл его за собой.
— Ну что? — спросил Степан.
— Пока ничего не могу сказать. Сейчас пойду туда, должно быть, что-то узнаю, а вы, может быть, пока сами, по вашим каналам… чтобы не терять времени… как вы обещали…
— Пока не ходите, там могли ещё не снять оцепление, рисковать нельзя… сейчас это происходит по всему городу. — Степан видел, что «Енисей» стоит растерянный. — Я обещал, и помню, что обещал…
— Хотя, может быть, есть ещё одна возможность! — «Енисей» волновался.
— Какая возможность?
— Помните, тот японец, с которым вы меня видели около телефонной станции?
Степан кивнул.
— Постараюсь с ним встретиться, он ко мне расположен дружески! А пока пойду к телефонной станции…
Коити шёл по городу и не видел его.
Когда он впервые сюда приехал, его впечатления, полученные ещё во время учебы в университете «Васэда», удивительно совпали с тем, что он увидел своими глазами. Харбин был не похож на японские города, но он был красив и романтичен своей необычной и, как показалось Кэндзи, лёгкой архитектурой, красивыми людьми, другими, новыми для него взаимоотношениями. Все семь лет службы в штабе Квантунской армии после ранения он искал предлог вернуться, однако из этого ничего не выходило. Поэтому, получив приказ прибыть в распоряжение Асакусы, он обрадовался, на него сильно пахнуло чёмто из тридцать седьмого и тридцать восьмого годов, и, когда неделю назад ему объявили об этом, он даже не стал особенно собираться и уехал ближайшим поездом, как только получил командировочное предписание. И сразу встретил Сашика, и это его очень вдохновило, и сразу всё обрушилось: бомбардировка Хиросимы, а вчера — Нагасаки; тупое сидение рядом с этим Юшковым, который непрестанно курил и тайно выхватывал по рюмочке, а когда напивался, то клевал носом и начинал громко сопеть. А теперь Красная армия перешла в наступление, но ни в Токио, ни в штабе армии, ни в Харбине ничего не происходило — японцы превратились в тени и бродили по городу, как он сейчас.
Он шёл по Диагональной, дежурство у Юшкова кончилось, раньше времени пришёл Сорокин и сменил. Кэндзи даже постарался уйти так, чтобы ни с кем не прощаться, а Сорокин, как ни странно, уже стал другом Юшкову, и Кэндзи не стал об этом докладывать и о том, что при появлении Сорокина Юшков сдвигает все дела на край стола и с радостной готовностью раскладывает шахматную доску.
— А всего-то этот Сорокин появился позавчера. — Кэндзи не заметил, что говорит вслух и что он уже почти дошёл до саманного флигеля. Он остановился у штакетника, полез за сигаретами и вдруг увидел, что занавеска в одном из окон шевельнулась. Он стоял, тупо глядел на окно, и из его головы вылетело всё: и Сорокин, и Юшков, и даже Асакуса.
«Вот это да! — Он думал по-русски. — Кто-то есть?»
Он закурил.
Во флигеле, видимо, действительно кто-то был, потому что чувствовались и даже слышались шевеления и занавеска колыхалась. Окон было два, между ними входная дверь с крылечком, и он знал, что правое окно — Сони и Веры, левое — их мамы, а с той стороны флигеля на задний двор выходила маленькая кухонька.
Он смотрел на окно в комнате Сони.
Единственное, что он взял с собой в Харбин, была тетрадь, исписанная им ещё в университете стихами старых японских поэтов, которые он пытался сравнить с русскими стихами, однако из этого ничего так и не получилось. Но получилось другое — от этой тетради, от её содержимого, возникла какая-то душевная совместность, которая объединяла его, Сашика, Соню, этот город и его мечты. Поэтому синяя тетрадь, казалось бы, не имевшая никакого отношения к сегодняшнему дню, его грела, оттого и взял.
— Что же делать? — тихо прошептал он.
Он не заметил, как в одну затяжку выкурил сигарету: «Если это Соня, то когда и насколько она приехала? Может быть, пока я буду бегать в гостиницу, она уйдёт, и где мне тогда её искать?» А если не Соня, как глупо он будет выглядеть перед неизвестными людьми, да ещё с синей ученической тетрадкой в руках. Хотя какая им разница?
Ноги приросли к тротуару, а внутри он метался и смотрел на маленькое крылечко саманного флигеля: внезапно дверь открылась и на крыльцо вышла Соня. Кэндзи смотрел и не мог поверить своим глазам.
— Костя, это вы? — спросила удивлённая Соня.
Сашик прождал около телефонной станции до шести часов вечера. Он смотрел на окно, из которого его могла увидеть Мура, но до шести ничего не произошло. На Соборной площади он поймал машину и доехал до дому, Анна Ксаверьевна и Кузьма Ильич уже были готовы.
— Мама, надо быстро на вокзал! Машина уже ждёт!..
— А как же папа?
— А как же Александр Петрович? — в один голос спросили они.
— Мама, папа же сказал, что будет ждать на вокзале или приедет следующим поездом. Вы собрались?
Анна Ксаверьевна растерянно кивнула, а старик стоял с разведёнными от удивления руками. Сашик подхватил чемоданы, отнёс в машину, усадил всех, и через десять минут они уже шли по перрону. До отхода поезда оставалось несколько минут. Он сам донёс вещи до вагона и мельком увидел, что мимо впереди носильщика проскочил Константин Родзаевский, но тут же об этом забыл. Он внёс вещи в тесное купе и уступил место маме и старику, обнял их и выскочил на перрон. Анна Ксаверьевна стояла у открытого окна, паровоз шипел, и под красной фуражкой дежурного по вокзалу уже надувались щёки, чтобы дать последний свисток.
— Только ты не задерживайся, — со слезами сказала Анна Ксаверьевна, за её спиной суетился Кузьма Ильич, он тоже хотел чтото сказать, и вдруг Анна Ксаверьевна с ужасом спросила: — А где мы будем вас ждать?
Сашика как будто ударило.
— А папа ничего не написал?
— Нет!
Поезд тронулся.
— Соня, это вы?
Соня стояла на крыльце, она вышла вытряхнуть скатёрку или салфетку, увидела Кэндзи, и руки у неё опустились. Кэндзи тоже стоял как вкопанный.
— Вы… приехали давно? А как мама?..
— А вы здесь… как вы здесь?..
— Вы из Шанхая?.. А как Верочка?..
Они спрашивали друг друга одновременно и не знали, что спросить или сказать ещё…
— Вы тут…
— Вы заходите, что же стоять через забор, вот калитка…
— Спасибо!
Через секунду Кэндзи уже стоял на нижней ступеньке крыльца, а Соня протянула ему руку и тут же отдернула и спрятала за спиной:
— Ой, извините, я тут вышла пыль вытряхнуть…
— Ничего, это не страшно, я, наверное, не вовремя…
— Нет, нет, что вы!..
И вдруг Кэндзи сообразил:
— Вы приехали одна?
— Да!..
— А вы свободны, может быть, я вернусь через… — он глянул на часы и сообразил, за сколько минут он сумеет добежать до гостиницы и вернуться обратно, — пятнадцать, нет, двадцать минут…
— Я не знаю, но через двадцать минут я ещё буду дома.
— Дождётесь?
— Да!..
Сашик смотрел на часы, было шесть часов сорок пять минут пополудни. Пятнадцать минут назад он ушёл, нет, он убежал с вокзала, ему было совестно, но, как только прошёл мамин вагон и за ним следующий, он повернулся и снова прибежал к телефонной станции.
Последние несколько недель станция работала с таким напряжением, что смены девушек-телефонисток перепутались, и они узнавали, в смене они или на подмене, только за день, а вчера Сашик даже забыл об этом Муру спросить. Поэтому он решил, что будет стоять здесь столько, сколько ему покажется, что это будет иметь смысл, или пока чтото не выяснится. Можно было сходить к Муре домой, если она дома…
Несмотря на вечернее время, парадная дверь станции то впускала, то выпускала много людей, но Сашик не увидел никого, кто бы мог ему сказать, работает Мура или нет.
***
Соня проводила взглядом Кэндзи, улыбнулась, вспомнила, что держит в руках салфетку, встряхнула и пошла в дом. Дом был пустой, и эта пустота сухо и сладковато пахла. Когда в конце июля тридцать восьмого года они уезжали, сюда переехала другая мастерица из шляпного салона мадам Арцишевской, которой та, как и маме, немного приплачивала за съём. Мастерица была маминой подругой, и они договорились, что если кому-то, Соне, или Вере, когда та повзрослеет, или маме, понадобится приехать — ключ будет лежать в щели под крыльцом. Год назад мастерица уехала в Австралию, а в письме написала, что претендентов на флигель нет, поэтому один ключ она отдаёт хозяину, а другой ключ, как договорились. Соня долго ничего не говорила маме и Вере, но уже несколько месяцев назад она начала хлопотать в редакции о творческой командировке в Харбин, и вот она здесь.
Она зашла в комнату и устало села на кровать. Люди, которые тут жили после них, были небогатые и мало что изменили в обстановке: остались те же их с Верой кровати, тумбочки, даже стулья, хотя они уже сильно скрипели. Соня сидела и смотрела на стену напротив и видела в штукатурке дырочки от кнопок, которыми она прикрепляла портреты любимых писателей, поэтов и балерин. Вот здесь висел Пушкин, работы Кипренского; здесь гордый своей бородой Толстой; здесь её любимая Ида Рубинштейн; вот дырочки от фотографии Вацлава Нижинского с Матильдой Кшесинской, подаренной ей мамой Сашика; вон след от портрета Байрона, нарисованного знакомым гимназистом… глядя на этот портрет, Соня писала дневник, ту небольшую книжечку, в жёлтом клеенчатом переплете…
Соня улыбнулась, она улыбнулась Вере, которая, как хитрая лисичка, вытащила дневник из печки и сберегла. Соня узнала об этом всего несколько лет назад, потому что Вера назвала её глупой и сказала, что такое жечь нельзя, мол, все равно не сгорит.
Соня вздрогнула от тихого стука в окно. Она встала, отодвинула занавеску, увидела Костю, помахала ему рукой и пошла открывать дверь.
Кэндзи стоял на пороге.
— Входите, что же вы?
— Соня, вы наверняка приехали проведать Сашу, правда?
Соня не ожидала такого прямого вопроса и смутилась.
— А можно я провожу вас до его дома? Может быть, он уже пришёл с работы, и они сидят и пьют чай, я видел его два или три дня назад, он в Харбине…
Соня смутилась ещё больше. Пока она сидела и думала, она забыла про Костю, и вот он стоит перед нею, и она видела, что он всё так же в неё влюблен.
«Ах, бедный Костя, неужели за эти годы вы так и остались влюблены в меня? — подумала она. — А может, и правда пойти с ним? Не так страшно!»
— Смотрите, какая чудесная погода, идёмте!
Соня посмотрела на своё платье и провела рукой по складкам.
— Вам не надо переодеваться, вы прекрасно выглядите… — Кэндзи смотрел на неё, скромно улыбался, и ей показалось, что он совсем не изменился, особенно улыбка.
— Правда? Ну что ж, пойдёмте, я только возьму ключ.
***
Юшков и Сорокин сидели за шахматной доской.
— А вы, однако, изрядно играете!
— Было время, когда было нечего делать.
— А китайские шахматы освоили?
— Освоил, но эти мне интереснее.
— А китайское го? Стратегическая игра!
— Я не стратег, хотя бывает любопытно…
— Как это так, русский человек, а не стратег?
— Не стратег, что уж теперь…
— Не поверю! А кстати, — Юшков затянулся папиросой, — вы подготовили пути отхода?
— Вы за меня уже всё решили? А может быть, я никуда не собираюсь?
— Ха, не пытайтесь меня удивить! — Юшков встал и потянулся всем своим сухим, как бумага, скелетом, закряхтел, сел, снял носки и начал массировать ступни.
Сорокин увидел оплывшую, как тесто, кожу на ступнях и ужаснулся:
— Вас пытали?
— Ещё как! Даже я так не умею…
— Вам не верили?
— Идиоты косоглазые! Макаки! Почему, вы думаете, я хочу как можно скорее отсюда смотаться? Потому что, как нормальный старый еврей, вы-то ещё молодой русский, а я, несмотря, что с вами в одних годах, — старый еврей, я им не верю. А вот скажите мне, вы бываете за воротами этого особняка, они что-то делают для обороны города? Скажите, не делайте из этого военную тайну! Они провели мобилизацию? Они открыли бомбоубежища? Назначили из гражданских лиц старших по кварталам, раздали противогазы?..
Сорокин был удивлен, но не тому, что говорил Юшков, а тому — он только сейчас это понял, — что он об этом даже не думал. Действительно, японцы ничего в этом смысле не предпринимали, город как жил, так и живёт.
— Что вы молчите? Я не слышал ни одной сирены по поводу ночной учебной тревоги, я не слышу, чтобы по мостовой грохотали кованые башмаки японских солдат… может, вы слышали?
Сорокин молчал.
— Вот! — Юшков поднял указательный палец. — Видите? Японцы даже не понимают, что на них наступает уже не тот русский…
— А какой русский наступает?..
— Да-а, Миша!!! — Юшков снова встал. — Схожу-ка я к буфету! Кстати, вы снотворное принесли? Для этого! — спросил он и кивнул в сторону кухни.
— Нет, некогда было!
— Вот! Вот вы — тот русский! Вам было некогда! Вы и есть тот русский, на которых рассчитывают японцы. А там уже не русские, а советские! Это две большие разницы. Имейте в виду, на северо-западе Сталин уже около Хайлара, на севере он взламывает Хинган, а на востоке его передовые части — на подступах к Муданьцзяну. Всегда любил это название, хорошо звучит по-русски.
Весь день Степан сидел на конспиративной квартире, слава богу, они сменили базу. Уже два раза приходил «Енисей», но не принес никаких уточнений.
«Так, — думал он, — наши наступают уже вторые сутки, пошли третьи…»
Лёшка Слябин при парашютировании таки не уберёг радиостанцию, хорошо хоть у китайских подпольщиков нашлась, поэтому удалось настроиться на волну Центра, и кое-какая информация имелась.
«…на северо-западе наши около Хайлара, — анализировал Степан, — на севере бьют по Хингану, а на востоке передовые части уже на подступах к Муданьцзяну… то же самое передаёт и «Отчизна». Если дальше так пойдёт…»
— Ванятка!
Ванятка спал на кане, он поднял голову с китайского деревянного подголовника, на который положил сложенную как пилотка шляпу.
— Нужен «Енисей»! Нам пора!
Ванятке, попавшему на войну в четырнадцать лет и почти не знавшему мирной жизни, не надо было тянуться и со сна полоскать рот, он вскочил, ударил себя ладонями по щекам, пару раз крутанул руками и сделал «Бр-р-р-р!»
Сашик глянул на часы, было половина девятого, ещё полтора часа, и город омертвеет. Он вспомнил слова советского разведчика, что «нельзя рисковать», и пожалел, что послушал его. Он ещё несколько мгновений смотрел на дверь телефонной станции, потом оттолкнулся от тумбы и пошёл через площадь к Старохарбинскому шоссе.
Он шёл, иногда бежал, и чем ближе подходил к дому Муры, тем с большим волнением у него билось сердце.
Дом стоял в тёмном саду, сумеречный и спокойный. Ещё была не совсем ночь, в соседних домах он увидел, что через щели не всегда тщательной светомаскировки пробивается свет. Дом Муры был тёмен.
Он подошёл к двери, дотронулся до ручки и ощутил в пальцах витой шнур, дёрнул, и в руке оказалась китайская печать на деревянной дощечке, какой маньчжурская жандармерия опечатывает дома.
Он достал из кармана свой ключ и открыл дверь.
В комнате было темно, но глаза привыкли, и он увидел, что по всему дому, во всех комнатах, в кухне и везде всё разбросано, все ящики вытащены, дверцы раскрыты и вещи выкинуты на пол.
Он постоял, потом пошёл в спальню и посмотрел на радиоприёмник, но было всё же темно, и он ничего не увидел. Он нашарил спички — короткая вспышка высветила то самое положение планки настройки на частоту радиостанции «Отчизна».
Александр сел на кровать и обхватил голову руками. Значит, Муру арестовали, и он зря ждал её у телефонной станции. Это он виноват, это он, услышав от неё нужную информацию и ушёл, не проверив всё, что должен был проверить.
В дверь что-то сильно ударило. Александр вздрогнул и услышал, как дверь открылась и по полу раздались шаги и громкие китайские голоса. Они говорили, что в доме кто-то есть. Александр вскочил, открыл окно и выпрыгнул в сад. Он знал окрестности, он знал, что через низкий штакетник перепрыгнет в соседний сад, уйдёт на параллельную улицу, а там через другие сады сможет выйти на берег мелкой заболоченной Мацзягоу и переждать до утра. Он уже перелезал через невысокий штакетник, когда за спиной грохнул выстрел и обожгло правое плечо, но пуля только задела кожу. Грохнул второй выстрел, но Александр уже упал в траву, потом резко поднялся и побежал.
— А что вы здесь делали все эти семь лет, так и работали преподавателем или работаете до сих пор? — Шаг Сони был широкий и мягкий, и Кэндзи легко под него подстроился.
Этот простой вопрос застал его врасплох, он туда-сюда бегал двадцать минут и не подумал о том, что он расскажет Соне о себе, ведь он сам напросился на прогулку, и надо было о чём-то говорить… кроме как о своих чувствах.
— Я, — он на секунду замялся, — я работал в институте до конца июля… тогда, в тридцать восьмом, меня призвали в армию, и… — он удивился, что врать оказывается так легко, — потом в одной глупой ситуации меня ранило, и я уехал домой лечиться…
Соня вздрогнула:
— Вас ранило? Тяжело?
— Нет, пустяки, но хватило, чтобы из армии уволиться, и потом я работал на фирме, по делам которой ездил в Китай, поэтому я сейчас здесь.
— А что за фирма, чем она занимается?
Нет, соврать — легко, а — о злые духи! — врать оказывается всё-таки трудно.
— Чем она занимается?
— Да!
— Она занимается… — он замялся и вспомнил фирму, в которой работает Саша, — доставкой строительных материалов…
Соня с удивлением посмотрела на него:
— Как Саша?
О добрые духи, удача сама идёт ему в руки!!!
— Да, да! Именно! Мы с Сашей практически работаем в одной фирме, только он здесь, а я там, в Японии…
— И вы часто с ним видитесь?
— Нет, нечасто, только… когда я приезжаю сюда!
— А часто вы сюда приезжаете?
— Не очень! — Это Коити сказал уже без воодушевления, задумчиво, и Соня это заметила.
— Вы чем-то расстроены?
— Нет, Сонечка, — Кэндзи взял себя в руки, — что вы?
Вдруг Соня по-русски взяла его под руку. Кэндзи сначала ничего не понял, он только почувствовал, как его обожгло и он как будто весь налился горячим свинцом. Он никогда не ходил с женщиной под руку, у японцев так не принято. Ему было непривычно и неловко, он не знал, как идти так, чтобы не дотронуться до Сониного плеча или бедра, а она, наоборот, плотно прижала к себе его локоть, прямо к талии, сквозь тонкую материю летнего платья она была тёплая. Кэндзи покачнуло.
— Вы споткнулись? Уже почти темно!..
— Нет, что вы!..
— Вам неудобно?
— Нет— нет, что вы!..
— А когда вы видели Сашу в последний раз?
— Да вот, буквально, когда, 6-го, в понедельник…
— И как он?
— Он? Хорошо!
— Не изменился?..
О злые духи! Соня идёт под руку с ним, а спрашивает только об Александре.
— …А вы не женились, наверное, у вас уже есть дети? Сколько?
«Много злых духов, много-много! Почему я должен был жениться?» Но идти с Соней под руку было так приятно.
— Нет, Сонечка, я не женился…
— Почему?
— Некогда, всё время много работы, и постоянно я в разъездах… а вы… — Кэндзи запнулся…
— Вы хотите спросить, не вышла ли я замуж?
Коити посмотрел на неё и промолчал, ему стало неловко за его любопытство. Соня ничего не сказала и опустила голову. Они долго шли молча, дошли до виадука и уже почти перешли через него.
«Замужем ли я?»
Соне стало грустно от невольного напоминания о том, как она была замужем. От этого осталось только забытое стихотворение, которое она написала через несколько месяцев. Это стихотворение было как пропуск на свободу, и, когда свобода пришла, оно забылось, а сейчас вспомнилось, не сразу, слово за словом…
«Моё… короткое… замужество…» Она почувствовала, как Костя плотно прижал её локоть… и вспомнила.
Моё короткое замужество,
Моё недолгое супружество.
И вспоминается всё с ужасом,
Когда возник вопрос «Уйти»!
А может, «ужас» — это слишком,
И чтото в этом слове — лишнее,
Когда апрель и март — завистники,
А май — его ещё дождись!
Зелёный лист пробился к воздуху,
В его движенье чтото летнее,
И тем он будет беззаветнее,
Что заморозки впереди.
А только всё преодолеется,
На небо можно не надеяться,
Оно далёкое и слабое,
Ответа от него не жди.
Умелою рукой ведомая
Весенняя луна — бездомная —
Укажет путь весной бездонною,
Бояться нечего — иди!
«Иди!» — повторила про себя Соня и подняла голову.
— Костя, мне нужно на вокзал, купить обратный билет.
— А когда вы уезжаете?
— Завтра.
— Уже завтра?
— Да, если повезёт с билетом!
Соня смотрела на него. Он впервые так близко увидел её темно-карие глаза и коралловые губы, его снова залило горячим свинцом. У него было много женщин, но это были не те женщины, те были женщины по необходимости.
«Добрые духи, сделайте так, чтобы ей не повезло с билетом!»
— Ну что ж, идёмте в кассу.
Неожиданно для Сони Кэндзи помог купить ей обратный билет. Желающих было так много, что, когда стало ясно, что к кассе не протолкнуться, он попросил её подождать, а сам куда-то ушёл и через пятнадцать минут вернулся с билетом.
— А вы волшебник! — сказала Соня, и, когда вышли на площадь, она неожиданно поцеловала его в щёку.
Кэндзи мысленно за что-то ухватился и только благодаря этому устоял на ногах.
«Сколько же раз она будет меня сегодня казнить?»
Однако чем ближе они подходили к дому Адельбергов, тем она становилась грустнее, её шаг замедлялся, а голова опускалась всё ниже и ниже.
Около калитки она вдруг попросила его, чтобы в дверь постучал он. Окна в доме были тёмные, Кэндзи объяснил, что в городе действует приказ об обязательной светомаскировке, но он и сам уже чувствовал, что дом пуст. Он открыл ей калитку, она пошла по дорожке и споткнулась о нижнюю ступеньку крыльца, потом неуверенно постучала три раза, постояла несколько секунд, сняла с локтя сумочку, вытащила что-то похожее на маленькую светлую книжечку и протолкнула в щель почтового ящика. Ещё через секунду развернулась, сошла вниз, взяла Кэндзи под руку, они молча прошли весь город до самого её флигеля и остановились около калитки.
— Ну что, мой дорогой Костя, будем прощаться?
У Кэндзи в горле встал комок.
— Война кончается, мы ещё годик пробудем в Шанхае, я вот вам тут адрес написала, — сказала она и протянула маленький листочек. — Заходите, если будете там, вспомним наш Харбин, — Кэндзи услышал в её голосе дрожь, — а то мы можем переехать, мама хочет в Австралию, там много наших…
Кэндзи уже видел, что ещё секунда-другая — и она расплачется.
Он распрямил спину.
Соня взялась рукой за калитку, и вдруг он её остановил:
— Возьмите вот это, на память… — и он протянул синюю ученическую тетрадку, которую всё время, свёрнутую рулончиком, нёс в руке.
— Что это?
— Это?.. Если вы там ничего не поймёте, ничего страшного…
Соня взяла:
— Вы за этим бегали?
— Да! — сказал Кэндзи и поклонился.
Александр бегом пересек несколько улиц, на ходу он видел, как тут и там мелькают фонарики. Он бежал, перескакивал через ограды, проламывался через сады и выскочил на берег Мацзягоу. Он бежал по прямой, преодолевая преграды, поэтому быстро оторвался от погони. Узкую речку перешёл вброд, знал её с детства, и вышел на берег железнодорожного огородного питомника. Между грядками, кустами и хозяйственными постройками было где спрятаться. Всю ночь ему предстояло провести здесь, он знал, что в комендантский час через полицейские кордоны ему не пробраться. Он сел, прислонившись спиной к сараю, ноги вымокли до колен, сначала он дрожал от холода, а потом в голову стали приходить мысли.
«Мура в жандармерии! Она не сдала приёмник, нашли подтверждение, что слушала советское радио; это не самое большое преступление, но тем не менее её забрали, опечатали дом и устроили засаду. Если бы это были не китайские полицейские тюхи, меня бы тоже арестовали!» Потом он подумал: «Дурак, о чём ты думаешь? Мура в жандармерии! Папа!.. А вдруг папа уже уехал… тем поездом или следующим?» Мысли прыгали и путались. Его снова начала бить дрожь, он крепко сжал зубы и напряг все мышцы: и руки, и плечи, и спину. «Как же ты так промахнулся? Ушёл и не проверил её приёмника?»
И вдруг он вспомнил, что когда-то листал родительскую телефонную книгу и играл в номера, один из номеров, который назвала ему Мура, показался ему знакомым. Это был номер «4683» в доме у Скидельских, где сейчас располагается японская разведка. А книга так и лежит рядом с телефонным аппаратом на столике в коридоре. «Надо было сразу посмотреть, как не сообразил? Но что делать, как вытащить Муру, если папа уехал? Если не уехал, то всё может оказаться просто, — отпустят! А если уехал? А Кэндзи? Сможет ли он помочь?»
Дрожь не оставляла.
Вдруг он услышал голоса, они приближались от забора, отделявшего питомник от берега речки, это были голоса китайцев, они шли по берегу Мацзягоу и светили двумя лучами фонарей. Александр лёг вдоль стены сарая и почувствовал, как заболело правое плечо.
«Вот чёрт, ещё и ранили!»
Он скосил глаза и увидел, что правый рукав порван и на белой материи тёмное пятно. «А как я завтра пройду утром? Меня же заметят! — Подумал он и понял: — Надо потихоньку выбираться отсюда сейчас, чтобы утром оказаться как можно ближе к дому, а не шляться по городу!» Он подождал, когда полицейские прошли, и стал крадучись пробираться через кусты и грядки. Около внешнего забора питомника он снова услышал голоса китайцев и увидел свет фонариков.
«Кэндзи поможет! Я ему что-нибудь наплету, и он поможет! Всё, тихо— тихо — вперёд! Сначала домой, а утром к Степану!»
Ванятка вернулся запыхавшийся.
— Чего так гнал, до начала комендантского часа ещё двадцать пять минут!
— На Мазяговке, видать, снова облава, я даже слышал два выстрела.
— Ладно, это мы спросим у китайцев, на Разъезжей метку поставил?
— Поставил и даже добежал до его дома, там никого нет.
— Хорошо, отдыхай, раз метку поставил, — сказал Степан и подумал: «А хорошо ли?»
Он открыл дверь и спросил о переводчике, тот пришёл через пять минут.
— Надо встретиться с Лао Чжаном.
— Только утром, когда закончится комендантский час!
— Хорошо!
Когда Степан сел за карту, Ванятка уже спал, устроившись калачиком на длинном глиняном китайском кане, холодном летом, потому что не топили.
Степан снова стал изучать карту.
«Вот! Это железнодорожный мост! Если на тот берег переправиться на лодках, то надо человек пять. И чтобы взяли с собой купальное или рыбацкое, пару дней пусть посидят на берегу. На этом, городском конце моста будет посложнее, здесь нужна комбинированная группа из русских и китайцев, человек шесть, восемь, итого: одиннадцать, тринадцать… На том берегу только русские, им бы хотя бы маузеры, чтобы не так заметно! Значит, с китайцев маузеры и переправа на тот берег. Старшим пойдёт Саня Громов. На этом берегу старшим будет Петр Головня. Он по мостам — инженер, сколько их взорвал. Всё! С мостом всё! Дальше — гарнизонные интендантские склады между Диагональной и вокзалом, это надо поручить «Енисею», пусть поставит там только своих, «оборонцев», хотя без старшего и там не обойтись, значит, — Мозговой Иван! Итого… — Степан посчитал на пальцах. — Чёрт, какой расход!.. На дорогу на Пинфань, в 731-й, надо поставить китайцев Лао Чжана, уж они эту дорогу хорошо знают, и их не надо маскировать; по человеку на километр, плюс — связник и мой старший! Коля Петровский, он хабаровский, когдато учил китайский язык, справится!»
В дверь постучали.
— Да! — отозвался Степан.
— Моя здесь, капитана! — В дверях стоял Лао Чжан, из-за спины улыбался его брат Толстый Чжан и выглядывал переводчик:
— Видите, успели…
— Вас сам Бог послал! — с облегчением вздохнул Степан.
«Только вот «Енисея» не хватает! Сейчас бы он был в самый раз!»
— Проходите, товарищи, садитесь!
С Лао Чжаном они на карте быстро распределили посты, китаец внёс несколько поправок, он попросил добавить к группе наблюдения за интендантскими складами десяток своих людей на случай, если понадобится захватывать оружие; он сказал, что может поставить в строй несколько сотен, это было хорошо. Через час они закончили.
— Ну что, товарищи! Можно и отдохнуть, только комендантский час уже, вам придётся остаться здесь.
Оба Чжана с улыбкой согласились.
Две пожилые китаянки принесли ужин: чай, рис и пампушки.
— Во́дыка? Капитана водыка ку́ши? — улыбнулся Лао Чжан.
Степана как обдало горячим паром, точно так говорил Саньгэ, и он ответил в тон Лао Чжану:
— Водыка капитана кушай — нету. Моя — чай!
— Холосы капитана! — с той же улыбкой ответил Лао Чжан, и Толстый Чжан согласно кивнул.
— Лао Чжан, — неожиданно для себя спросил Степан, — вы сказали, что вашего первого старшего брата убили японцы, вы — второй старший брат.
— Есть ещё младший брат, но он на юге… — добавил Лао Чжан.
— Сяо Чжан… — с доброй улыбкой сказал Толстый Чжан.
— Маленький Чжан, — подсказал переводчик.
— …самый умный, уци́ся многа. Ся́са нами руководи!
Степан кивнул:
— А был третий старший брат? — Он постарался замаскировать вопрос простым любопытством и всё-таки вздрогнул, когда переводчик, переводя слова «третий старший брат», произнёс «саньгэ».
Лао Чжан поднял глаза и горестно переглянулся с Толстым Чжаном:
— Хаййя! Ни вэ́ньдэ ши саньгэ́ ма?
— Вы спрашиваете о третьем старшем брате? — перевёл переводчик.
— Да, просто интересно, как это у вас — первый старший брат, второй старший брат…
— Это у нас обычай такой, у нас в семьях много детей… Он был ему, — Лао Чжан кивнул в сторону Толстого Чжана, — третий старший брат, но он пропал в тайге, давно, ему было лет шесть, семь… или немного больше…
— Вот как?
— Да, это было году в двадцать втором, не помню точно…
— Ты правильно говоришь, в двадцать втором, в это время ты уже был в Сахаляне… — подтвердил Толстый Чжан.
— …он с мальчишками, наша семья жила недалеко от границы, через Уссури, пошёл собирать черемшу, и никто не вернулся, то ли тигр убил, то ли… не знаем, он пропал. А другие говорят, в Хабаровске стал… — и он перешёл на русский язык, — больсо́й капита́на…
— Белый риса кусай… — мечтательно добавил Толстый Чжан.
Лао Чжан, услышав это, повернулся к брату и у него было такое выражение, что, будь они моложе и рядом никого, Лао Чжан врезал бы ему сейчас хорошего подзатыльника, по крайней мере — и Степан это увидел, — Толстый Чжан даже слегка пригнул голову.
Когда Степан услышал всё это, то внутренне возликовал: «Живы будем, верну я вам брата!»
Лао Чжан обратился с вопросом:
— Капитана спроси́ больсой капитана, Асакуса — моя?
Степан понял.
— Моя спроси «большой капитана», только когда «большой капитана» прибудет в Харбин. А что ты с ним сделаешь, если он тебе достанется?
— Два рас убей!
Степан не ответил, нужно было сменить тему, и он спросил, удалось ли снять квартиру на Гиринской.
— Да, завтра утром можно туда зайти.
Перед тем как лечь спать, договорились, что по всем намеченным точкам до определённого сигнала, который может поступить в ближайшее время, будут стоять только дежурные смены, а пока что все находятся на базах без всяких шевелений.
Асакуса распахнул полы дзюбан — тонкий шёлк нижнего кимоно холодил кожу.
Он всегда любовался, тем как догорающие угли долго светятся мерцающим, переливающимся огнем, и помогал огню, помешивая угли кочергой. Сейчас он отложил кочергу и просто смотрел, как огонь сам находит путь и гуляет по поверхности углей, и не мешал ему.
Сегодня к полудню пятницы, 10 августа, он получил шифротелеграмму из Мукдена от начальника 2-го отдела Разведывательного управления штаба Квантунской армии, в ней сообщалось, что рядом с императором образовались две партии: одна премьера Судзуки — за то, чтобы принять условия Потсдамской конференции, и другая! Другой руководили военный министр Анами и начальники Генеральных штабов армии и флота Умэдзу и Тоёда. Они тоже соглашались принять условия союзников, но только в том случае, если те пообещают сохранить монархию, дадут Японии право разоружиться самостоятельно, позволят самим наказать военных преступников, откажутся от оккупации островов и не введут войска в Токио.
На татами стояли мудрец Фукурокудзю — слева,
и леший Тэнгу — справа.
Глядя на них, Асакуса только сейчас увидел, что между ними как раз поместился бы его короткий меч — вакидзаси.
Он взял Фукурокудзю и Тэнгу в руки.
«Кто из вас кто? Ты, Фукурокудзю, — премьер Судзуки, а ты, Тэнгу, — министр Анами или наоборот?»
Ещё в шифровке было сказано, что относительно «Дяди» Асакуса может принять любое самостоятельное решение.
Сорокин и Юшков играли четвёртую партию.
В дверях гостиной босиком в исподнем появился заспанный повар-охранник:
— Ну что вы, ваша милость, так надымили, продохнуть нельзя…
Юшков встал и молча подошёл:
— Проветришь! Тоже мне «милость» нашёл, что я, барин? — и перед его носом громко захлопнул дверь.
Он вернулся к доске и сделал ход, — эту партию он выигрывал, — глянул на Сорокина и задумчиво произнёс:
— Вот! Видите? Надо снотворноето!
— Охранник прав, если бы мы так не дымили, он бы не проснулся.
— А и надо, чтобы не проснулся. Если вы сейчас ошибётесь, я поставлю вам мат!
Сорокин смотрел на доску.
«Мат, говорите, ваша милость? Мат, значит!» Он уже видел, что какой бы ход он ни сделал — партия проиграна, поэтому, чтобы не терять лицо, этому он научился у китайцев, он положил короля.
— Ну вот, друг мой, ваше — правильное решение! — Юшков смотрел на выигранную партию и потирал руки. — Всегда бы так!
Он сходил на кухню и принёс графин с водкой, овощи и холодное мясо.
— Ну вы, как обычно, не будете… — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Юшков.
Сорокин распрямил спину, в это время зазвонил телефон, и Юшков схватил трубку.
— Алло! Слушаю вас! Передать трубку? Сейчас, да, он на месте… — Юшков обратился к Сорокину: — Это вас!
Сорокин вопросительно посмотрел на Юшкова, Юшков пальцами растянул уголки глаз и стал хромать на одну ногу.
Сорокин встал и подошёл к телефону:
— Слушаю… хорошо… понял!
— Что? Чего он хочет? ⸺ поинтересовался Юшков.
— Нам с вами придётся переехать… идите одевайтесь и собирайте вещи, ⸺ ответил Сорокин.
— Все?
— А у вас их много?
— Нет, но есть и зимнее и летнее…
— Зимнее не надо, там тепло.
Юшков пожал плечами и пошёл в свою спальню, самую дальнюю комнату. Сорокин зашёл в кухню, поднял ничего не понимающего охранника, ударил его, открыл люк подпола и свалил тело вниз.
— Что вы там шумите? Что там у вас падает?
— Ничего, не обращайте внимания.
Вчера, когда Асакуса и Сорокин остались в кабинете вдвоём, Асакуса сказал, что не исключено, что Юшкова надо будет ликвидировать. Сначала Сорокин хотел возразить, мол, почему эта сомнительная честь выпадает именно ему, но почему-то — сразу он не понял почему — не стал. Потом всю ночь и сегодня весь день, пока ждал сменить капитана Коити, думал, вернее, чувствовал, что для него в этом предложении есть какая-то польза. Сейчас он понял — какая.
Только что по телефону Асакуса дал ему команду — ликвидировать.
Он закрыл дверь в кухню, чтобы Юшков не обнаружил пропажи охранника и не начал тревожиться раньше времени и осложнять дело.
Сегодня Сорокин несколько раз заходил на «кукушку» и спрашивал о Мироныче, но все с удивлением говорили, что «старик так и не объявился». Сорокин всё больше уверялся в том, что Мироныч у тех, кто наблюдал за особняком с чердака. Кто это? Хотя это был уже почти не вопрос! Юшков не нужен китайским подпольщикам, они толком, скорее всего, даже не догадываются о его роли и значимости для японской разведки. Он был нужен советской контрразведке, поэтому если кто и захватил Мироныча, так это были «ребята оттуда», а базируются они у китайцев, в этом Сорокин не сомневался. Когда в Харбин войдут советские войска и поведут Мироныча по городу как опознавателя, вот тут он, Сорокин, и предъявит им Юшкова. Конечно, можно попытаться прорваться с Юшковым на юг, как тот и просил, но что с ним там делать? Кому он там нужен? Значит, он нужен здесь! А кроме этого, — на самом деле это было главное, — на юг ещё надо прорваться.
Когда он это понял, то сделал следующее: он снял все посты вокруг особняка, перевёл их на центральные перекрестки Нового города и Пристани, убрал с подступов к Фуцзядяню и поставил несколько человек возле жандармерии. Кроме того, его очень интересовало, где находятся атаман Лычёв и Дора Михайловна. Как бы там ни выходило, а их «благодарность» может оказаться не лишней. К концу дня посты донесли, что Дора Михайловна вошла в жандармерию, провела там полчаса и вышла без портфеля, с которым вошла.
А Юшков ему нужен здесь, но не в особняке!
— Вы готовы? — крикнул Сорокин.
— Да, — сказал Юшков и вышел из своей комнаты с большим чемоданом.
Сорокин увидел чемодан и присвистнул. Юшков пожал плечами:
— Мы поедем далеко, могут понадобиться средства, я же старый еврей, не могу же я полагаться на ваши суточные!
Чемодан, кроме того, что был большой — судя по тому, как оттягивал плечо Юшкова, был ещё и тяжёлый.
— У вас там что, золото?
— Откуда золото? Серебро! — скромно пожал другим плечом Юшков.
В полной темноте ночного, задрапированного светомаскировкой города на большой скорости Сорокин въехал в Фуцзядянь. Ничего не объясняя Юшкову, он остановился около заведения мадам Чуриковой, вышел, открыл ворота и въехал в сад. И тут вспомнил, что из особняка не взял еду, а сидеть неизвестно сколько без еды было бы неосмотрительно: Юшков начнёт ныть, и придётся выходить, чтото покупать, короче говоря, — светиться.
— Эдгар Семёнович, я съезжу к Асакусе. По телефону он не стал давать никаких указаний, сказал только, чтобы мы пока остановились здесь, и после того, как разместимся, просил подъехать к нему, я вернусь минут через тридцать — сорок, а вы пока располагайтесь. Рекомендую освоить крайний правый номер на втором этаже!
Пока Сорокин говорил, Юшков водил носом.
— А тут пахнет весельем!
Сорокин уже привык к темноте, в неосвещённом помещении он видел, как одетый в светлое Юшков на ощупь подошёл к кадке с высоким цветком, потрогал листья, потом опустился на корточки и пощупал землю.
— Ха, сы́ренькая! Вы, что ли, поливаете?
— Ладно вам, Эдгар Семёнович…
— А курить здесь можно? Хотя, судя по запаху, можно…
— Послушайте, ⸺ разозлился Сорокин, ⸺ вы же мне сказать не даёте! На втором этаже посередине есть маленькая сервировочная, там найдёте пепельницу, мы тут сорить не будем…
— Хорошо, поезжайте и скорее возвращайтесь, пора бы и поужинать!
«Как вовремя я подумал о еде! Действительно, надо вернуться скорее!»
На Гиринской, ещё только проходя через калитку, он услышал глухой стук, который доносился из особняка.
«Живой, с-с@ука! — подумал Михаил Капитонович и сразу подумал ещё: — А почему — с@ука?» Пока он открывал входную дверь и шёл на кухню, он всё продумал: «Это хорошо, что он живой, а то завонял бы в погребе. Замечательно, что он живой и мне не придётся его оттуда тащить!»
Сорокин вошёл в кладовую, нашёл несколько пустых коробок от сигарет Phillip Morris American Tobacco и грохнул каблуком в люк погреба.
— Не шуми, сейчас открою!
— Не оставляйте меня здесь, ваша милость, — послышался снизу глухой голос, — пожалейте семью и деток моих, малых…
— Пожалею, не стучи!
Он открыл люк, снизу с лестницы на него смотрело запачканное размазанной кровью лицо.
— Не оставьте вашей милостью, господин хороший…
— Вылезай! — сказал Сорокин и сделал шаг в сторону.
Охранник с трудом вылез, после удара и падения его ещё шатало.
«Прямо Гришка Распутин, крепкий мужик!»
— Собери в эти коробки всю еду, которая есть в доме! — приказал Михаил Капитонович.
— Так её много, еды… — охранник кряхтел и оглядывался, — есть свежая: овощи; есть мясо вяленое и копчёное; куры копчёные; есть консервы, сухари, водка…
— Вот всё и давай!
Сорокин сел и наблюдал, как охранник собирает еду.
— Теперь неси всё это в машину!
Вместе с охранником Сорокин перенёс в машину пять коробок и когда охранник наклонился в багажник всё это укладывать, Сорокин ударил его, пока охранник оседал, он поддержал его и перетащил на заднее сиденье. В Фуцзядяни он насквозь проехал Пятнадцатую улицу, выехал на берег Сунгари и стащил охранника в воду.
— Вот теперь ты не опасен и без снотворного. Был, и нету! Те самые концы, которые в воду!
Михаил Капитонович запыхался, обмыл лицо водой из реки, нашёл длинную палку и оттолкнул тело охранника от берега, к которому его прибивало течением. Минуту он стоял и смотрел, как белое пятно одетого в исподнее охранника относило течением.
Он вернулся в заведение мадам Чуриковой и, не зажигая свет, на ощупь поднялся по лестнице, звуки его шагов тонули в толстой шерсти ковровой дорожки — в доме было тихо.
«Куда он делся?» — подумал Михаил Капитонович.
Он открыл дверь каминного кабинета, зажёг зажигалку, в кабинете было пусто, подошёл к кровати, она была не смята, тогда вышел в коридор и прошёл в сервировочную. Юшков сидел за столом и спал, положив голову на руки. За его спиной на буфете стояла керосиновая лампа. Михаил Капитонович плотно задвинул шторы, тихонько снял её, открыл стеклянный плафон и чиркнул зажигалкой. Юшков вздрогнул и вскочил.
— Что вы так вздрагиваете, Эдгар Семёнович? Это я!
— Бр-р-р! — Юшков затряс головой. — Чтото вы долго, а может быть, я заснул…
— Да уж, вы заснули. Идите за мной, надо из машины забрать провизию.
— Ха, провизия! Провизия — это хорошо, я голодный!
Сорокин уже шагнул к двери и оглянулся, Юшков мелко суетился руками и перетаптывался, его шевелюра в свете керосиновой лампы была похожа на поднятую на дороге пыль, а ещё на горящий стог сена, он повернулся боком, и Сорокин увидел, как на шее Юшкова прыгает кадык.
«И вправду, что ли, так проголодался? Только непонятно — отчего!»
Они несколько раз спускались к машине и поднимались в дом, наконец перетащили всё, что было, Юшков особенно оживился, когда в одной из коробок брякнули полные бутылки.
— Вот это шанго́! Так китайцы говорят? Шанго? Я правильно понял, «шанго» — это «здорово», да? По-ихнему!
— Шанго, шанго, поихнему, Эдгар Семёнович!
— А что с этим, с охранником? Вы его отпустили?
— Отпустил, на все четыре стороны! — Сорокин сказал это, поднимаясь по лестнице и неся в руках тяжёлую коробку, однако он и сам заметил, что его голос был мрачноват.
— Или?..
— Что — или?
— Ладно, давайте скорее уже сядем за стол, у меня в животе урчит на весь квартал, всех китайских проституток разбудим! — Юшков хохотнул, тоже с тяжёлой ношей, он, переступая длинными ногами через три ступеньки, обогнал Сорокина.
Когда всё было разобрано, Юшков проявил неожиданную хозяйственность, сам растолкал по полкам банки с консервами, накрыл влажным полотенцем свежие овощи, нашёл вощёную бумагу и большую супницу и уложил туда вяленое и копчёное мясо, потом из буфета вынул тарелки и приборы и накрыл стол.
— Вот только жалко, что выпить с вами в компании не придётся, вы же не пьёте?
Сорокин наблюдал за ним и не мог скрыть удивления оттого, что в руках «комбрига» всё получется так ловко. Он сам никогда не придавал значения тому, что такое быт: надо было есть, он ел, надо было поесть из чистой тарелки, он брал последнюю чистую и ел. На столе у Юшкова было даже красиво, а в слабом свете лампы — и уютно.
— Ну что, Миша, за скорое освобождение?
Сорокин вздрогнул от такого панибратства, кивнул и стал разбирать еду: хлеб, нарезанное мясо, овощи… он устал и хотел спать, но надо, чтобы Юшков скорее напился и уснул первым.
Юшков подряд выпил три рюмки, приговаривая, что «ничто так не старит офицера, как задержка очередного тоста», закусывал аппетитно, жевал, набивал полный рот, хрумтел огурцами, шелестел листьями свежей китайской капусты, рвал зубами копчёное мясо.
— Так что же вы сделали с охранником? С этим олухом некурящим? — Юшков спросил это с полным ртом. — Я имею в виду, что его надо было где-то так спрятать, чтобы его долго не могли найти! Вы меня понимаете?
Сорокину было лень отвечать, он медленно ел и молчал.
— Однако я сомневаюсь, чтобы вы просто так его отпустили…
Сорокин поднял глаза.
— Вы уж извините меня, как же он пойдёт в комендантский час? Если его прихватят и отправят в жандармерию, он там всё расскажет…
— Что он там расскажет?
«Скорей бы напился!» — думал Михаил Капитонович и наливал ему по полной.
— Эх, как же я не люблю пить один, — Юшков взялся за рюмку, — но уже привык, с японцами тоже толком не выпьешь! А оказывается — и с русскими…
— Что вы имеете против русских?
Юшков стал ему надоедать.
— Против русских? Почти ничего!
— Что такое «почти»?
— «Почти»?
— Да! — Сорокина стала разбирать злость.
— «Почти» — это значит, что русские, настоящие русские, вы например, странные люди! И весь ваш Харбин — русский, странный город, консерва, где вы жили так, как будто не было ни Февральской, ни Октябрьской, ни Гражданской…
— А вам-то какое дело, было, не было? Вы здесь нашли спасение или где-то?
— Здесь, здесь, что вы злитесь!
Сорокин промолчал и налил Юшкову.
— Уж больно благостно вы тут жили, лавки полны хлебами, носы в табаках на выбор, мануфактурами можно дома упеленать, под самую крышу, война уже три дня, а ни одна бомба не упала…
Сорокин слушал, Юшков говорил, задрав локоть на спинку стула, сидя вполоборота, вразвалку:
— Но ничего, вот придёт Йёся, он вам покажет — благость… а заодно и сытость…
Сорокин слушал.
— Он вас всех… построит в одну шеренгу… посчитает… и каждому назначит, кто чего заслужил… Что вы так насупились?
Сорокин чувствовал, как в нём все сильнее поднимается протест против этого человека.
— А русские, я имею в виду — характер… дайте-ка я ещё налью! — Юшков стал наливать, налил с горкой, поднес ко рту и пролил, водка потекла по голому локтю, и он её стал слизывать. — А характер, я имею в виду русский характер, дорогой мой спаситель, — де@рьмо! Можно и крепче выразиться, но, судя по всему, в этом доме, — Юшков со сладенькой улыбочкой посмотрел по сторонам, — бывали дамы, и весёлые!
— Чем вас не устраивает русский характер? — наконец не выдержал и спросил Сорокин.
— А вот доберёмся до американцев, тогда скажу, поделюсь с вами нажитком, распрощаюсь, а перед этим скажу!.. — Юшков налил ещё и ещё налил, с каждой рюмкой, а в бутылке становилось всё меньше, он становился пьянее, веселее, а потому — развязнее и противнее. — А могу и сейчас сказать…
— Скажите!.. — выдавил из ставшего тесным горла Сорокин.
— Ха! А то не скажу?! — Он сделал длинную, очень театральную паузу. — Вас вообще не должно было быть! Ни вас, ни вашего города!
— Нас?
— Нет, не вас, конечно, вы мой спаситель, и будь я в чести у Йёси, я бы за вас похлопотал, при чём тут вы? Я имею в виду всех вас и этот город! И попомните, скоро от всего этого ничего не останется…
— Будут бомбить?
— Ну если будет военная необходимость — а как вы думаете? И будут! Но дело не в этом, здесь не должно быть самого духа…
— Русского? Так чем вам русский дух не угодил?
— Де-е-р@рьмо! Простите, дамы! — Юшков с ехидной улыбочкой раскланялся на четыре стороны. — Русский дух — дер@ьмо! Совершенно несамодостаточная нация, и даже не нация — сброд, татаро-монголы! Русским надо, чтобы их ругали, тогда они лезут в драку, правда, — часто побеждают! Русским надо, чтобы их хвалили, тогда они ближе к Богу, есть чем гордиться, небожители! — Его руки разлетелись, как привязанные у марионетки, он откудато выхватил пачку и вытащил из неё папиросу. — Вы вот не учили марксистсколенинской философии и небось не знаете о единстве и борьбе противоположностей, а русский характер — это и есть внутреннее единство и борьба противоположностей — раба и барина. И всё это в одном человеке!
— Не понимаю!
— Вы Александра Ивановича Герцена читали, врага вашего? «Былое и думы»! Врага самодержавия! Он всю жизнь боролся с ненавистным царизмом! Нет? Не читали! А у нас его издали, году, что ли, в двадцать седьмом или двадцать пятом, не помню. Там он описывает интересный разговор на троих…
В харбинских книжных магазинах продавалась книга Герцена «Былое и думы», но Михаилу Капитоновичу было не до неё.
— Что за разговор?
— Разговор? Интер-р-е-есный!
Юшков наливал, пьянел, но не валился.
«До утра, что ли, с ним сидеть?» — с ненавистью думал Сорокин.
— Да! Так, значит, разговор! К Герцену, можно сказать, в гости, а Герцен в Лондоне из русских, наряду с Огарёвым, был первое лицо, так скажем, — дуайен, приехал один аристократ с известной фамилией — Голицын Юрий Николаевич, князь, образователь и владелец хора, народного, новинка по тогдашним временам, и народу привёз — голоса! Ну и промотался, как водится! Хотя успех имел настоящий, но промотался! И вот както к Герцену приходит ближайший помощник князя, его управляющий хором с регентом, и начинают они вдвоём жаловаться на князя, мол, не платит или ещё что, уже не помню, но жалуются основательно и просят Герцена рассудить их тяжбу с Голицыным, что, мол, невмоготу и они уже хотят домой, в Россию. А Герцен им в ответ — идите в суд, английский суд, мол, он справедливый, а они своё: «Разберите дело по— свойски, по— домашнему!» Герцен ни в какую не соглашается, а они снова, и уговорили таки! Упорные были! Ещё говорили, что князь испугается Герцена, чтобы в «Колокол» не попасть. Представляете, какие хитрецы, всё учли!
Сорокин слушал.
— Так вот, уговорили они Герцена, но на одном его условии, что если только князь примет его посредничество. А если нет — то в суд! Надо сказать, что Александр Иванович в своей книге дал очень верные характеристики жалобщикам: один из них был из дворовых, но выбился, другой примерно такой же. Когда они были довольны князем, то хвалили его, а когда им платы не стало, то и прощелыгой обзывали, и зверем до крестьян, и по-всякому. Так, значит, они встретились, и князь таки принял посредничество Герцена. И стал тут управляющий предъявлять и предъявлял: что князь обещал, что князь не сдержал обещание, а Герцен слушает его и слышит, что брешет управляющий. Князь, заметьте, злится и рычит, что, мол, из вшивой избы вытащил, голосу и пению обучил, мол, в России ему цены не будет и так далее. Ну тут Герцен, немецкая душа, по матери-то, и рассудил, а, мол, вас, князь, просил кто из вшивой избыто его вытаскивать да голосу учить? Нет, согласился князь, сам его нашёл. А тогда, предложил Герцен, дайте ему расчёт и отпустите с миром. Князь на это согласился и дал расчёт, а управляющий бумагу не подписывает. «Ну что ещё вас не устраивает?» — спрашивает Александр Иванович управляющего, а тот говорит, мол, князь обещал «пожаловать на обратный путь до Петербурга!». Тут князь взревел и кричит, что «это в случае, если я им буду доволен!», и снова про то, из какой дыры он его вытащил. Герцен ему снова о том, мол, кто его, князя, об этом просил? А управляющий снова не подписывает, что деньги-то получил. Тут уже Герцена прорвало, мол, почему? А управляющий и отвечает, что раньше князь одёжу ему со своего плеча даровал, а теперь он без носков ходит. А князь кричит, мол, да я сам без носков хожу. Тогда Герцен и поставил условие: или управляющий берёт деньги, подписывает бумагу и свободен, или Герцен отказывает ему в посредничестве. Ну тут управляющему деваться стало некуда, и он согласился и подписал, а потом, самое интересное, вы слушаете, не уснули ещё?
Сорокин не уснул, ему стало интересно, что во всем этом так важно для Юшкова.
— А управляющий после всего и говорит: «Ваше сиятельство, так как пароход до Петербурга будет только через пять дней, явите милость, позвольте остаться покамест у вас!» И что, вы думаете, ответил князь?
Сорокин пожал плечами.
— Разрешил князь, да ещё и пояснение дал, как щас помню, цитирую: «Ну, куда ты к чёрту пойдешь? Разумеется, оставайся!», а после, когда управляющий ушёл, добавил, снова цитирую: «Ведь он предобрый малый, это его этот мошенник…», он имел в виду второго, с которым они жаловаться пришли, «…вор… этот поганый пёс подбил…» А! Каково?
Сорокин удивился:
— А что ж тут такого? Добрый барин был князь — и денег дал, и остаться позволил… Что вы тут нашли?
— А то и нашёл, дорогой вы мой спаситель, что из этого ни я, ни Герцен так и не поняли, кто есть барин, а кто — раб! Вот и весь вам русский характер — де@рьмо! Дерьмо, оно и есть — дерьмо! И всё дерьмо, и вы и ваш этот русский город Харбин — консерва, тоже де@рьмо! Вот придёт Йёся и… — Юшков не договорил, Сорокин поднялся и ударил его в висок.
Юшков упал со стула, чуть не опрокинул на себя стол и затих.
«Сволочь!»
Сорокин сел.
Минуту он сидел, потом посмотрел на часы, было около трёх ночи, он взял лампу и поднёс к лицу Юшкова. Тот лежал спокойный, как будто минуту назад он ничего не говорил и не размахивал руками, а спал с приоткрытыми глазами и не дышал.
«Что-то я, помоему, наделал не то!»
Сорокин с лампой вышел из сервировочной и пошёл по коридору. Он заглянул во все номера второго этажа, спустился на первый и тоже обошёл его весь. Он делал это, не отдавая себе отчёта в целях. Он заглянул в номера и даже в кабинет Доры Михайловны. Там подошёл к несгораемому сейфу, открыл и закрыл ящики стола, заглянул в сервант с дорогой красивой фарфоровой посудой, и сел за её письменный стол.
«Ну что, Михал Капитоныч, ты выполнил указание Асакусы — ликвидировал Юшкова, но выполнил не полностью, теперь его надо сделать неузнаваемым!» Он оглянулся на сейф, повернулся к столу и увидел в пепельнице два окурка — оба были от тонких сигарет с примятыми кончиками — и вспомнил, что Дора Михайловна вставляет сигареты в тонкий мундштук. Он понюхал окурки и понял, что они здесь лежат не больше суток, может быть, даже меньше.
«Значит, она была здесь недавно! А атаман?» Он ещё раз заглянул в пепельницу, нет, там были окурки только от сигарет Доры.
«Значит, она была здесь одна? И что она делала? И скорее всего, она была тут недолго! Значит, она пришла и ушла?»
Рядом с сервантом была дверь, Сорокин открыл и вошёл в комнату с кроватью под балдахином, с большим зеркалом и будуаром, и огромным платяным шкафом. Он открыл все ящички будуара, порылся в коробочках и баночках, потом открыл дверцы шкафа — это был шкаф с одеждой Доры Михайловны, он узнал её кофточки и блузки, в которых она ходила, значит, это были её личные апартаменты, он постучал по стенам, стук везде был глухой, и он вспомнил о сейфе. Из любопытства вернулся, потыкал в замке отмычками, и сейф открылся. Сорокин распахнул настежь и уселся напротив. В верхней части сейфа находилось отделение с дверцей, он отрыл, две средние полки была заставлены коробками из-под сигар, он открыл одну наугад, там лежали японские иены, в другой американские доллары…
«Целый банк!»
На дне сейфа стоял портфель. Сорокин подхватил его двумя пальцами, но пальцы сорвались, потому что портфель оказался неожиданно тяжёлым. Он взял, поставил на колени и открыл. В портфеле было темно, тогда он посветил лампой и увидел холщовый мешок, намертво затянутый суровой ниткой. Сорокин достал из чернильного прибора перочинный нож, разрезал нитку и положил мешок, оказавшийся таким же тяжёлым, как портфель, на стол. В мешке, к дну которого почему-то прилип песок, были золотые слитки и россыпь монет царской чеканки.
«Вот она и «благодарность»!» — подумал Михаил Капитонович, вынул из мешка слитки, сложил на дно сейфа, положил мешок с монетами в портфель, замкнул сейф и вышел из кабинета.
Он поднялся в сервировочную, прошёл мимо тела Юшкова, под подоконником стоял его чемодан.
«Так, посмотрим, что там!»
В чемодане под одеждой была тяжёлая алюминиевая коробка, Сорокин открыл и увидел белые мерцающие пастилки литого серебра с выбитыми на них иероглифами.
«Китайское серебро! А вот и «нажитки», а по-нашему фацай!»
На душе у Сорокина было спокойно. Он переложил коробку с юшковским серебром в портфель и подумал: «А что? Такой удачи у меня ещё не было, можно и отметить! Только надо выполнить до конца задание Асакусы, и можно отправляться на юг, но сначала поспать!» Он взялся за ноги Юшкова и поволок его в каминный кабинет.
«Надо керосин!»
В кладовой под лестницей оказалась стеклянная четверть, полная керосина, он поднял её в кабинет, положил Юшкова головой в камин и пошёл в сервировочную.
«Ну вот, всё и готово!»
На столе стояла посуда с нарезанным Юшковым мясом, хлебом и накрытые влажным полотенцем овощи. Михаил Капитонович поднял опрокинутый Юшковым, когда тот падал и цеплялся за стол, стакан и посмотрел на свет бутылку, та была пуста, он взял другую, обил сургуч, выбил пробку и налил. Алкоголь, от которого его организм за семь лет отвык, обжёг горло и провалился в желудок. Сорокин отломил лист капусты, взял ломоть хлеба, кусок мяса и стал жевать.
«Юшкову туда и дорога! Один чёрт, если бы я сдал его Советам, он бы — ведь он у Йёси не в чести — ни хрена бы для меня не сделал! Он предал один раз, предал бы и в другой! Он бы поделился со мной «нажитком»? Нуну, это ещё неизвестно! А известно то, что надо, как он и сказал, отсюда «тикать»! А что? Машина есть, фацай — честный, Доре я тоже оставил, а взял только «интерес», так что я тут больше никому ничего не должен!»
Сорокин встал и пошёл в кабинет, на полпути вернулся и налил ещё: от выпитого на душе было уже не просто спокойно, а даже радостно.
Юшков лежал на спине головой в камин, Сорокин перевернул его лицом вниз и подумал, что это мерзкое дело нельзя делать на трезвую голову, и вернулся в сервировочную. Водка провалилась в желудок и горло уже не обожгла. «Чистый нектар! Ничто так не старит офицера, как задержка...» — вспомнил он и вернулся в каминный кабинет.
Керосин из бутыли вылился на голову Юшкова, загорелся синими языками, и волосы вспыхнули.
«Нет, на это так смотреть нельзя!»
Он снова сходил в сервировочную и выпил ещё.
«Как противно воняет керосином! Нет чтобы дров было заготовлено!»
По коридору плыл тошнотворный запах керосина и горящей плоти. Сорокин достал носовой платок и зажал нос. Он мог туда больше не ходить, но надо было убедиться, что керосин не плеснулся на пол и ковёр и не будет пожара.
«Чёрт, как всё это противно!» Он снова вернулся в сервировочную и прихватил графин с водой.
«Залить!»
Когда шёл в кабинет, его ноги переступали мягко и плавно, а стены чуть пошатывались.
«Конечно, сколько я не пил!»
Он снова вернулся и выпил ещё.
«Сейчас! Надо убедиться, залить водой и где-то пару часов поспать!»
На ходу в голову пришла мысль, что спать в одном доме с трупом — дело нехорошее.
«А плевать! Что я, мёртвых не видал? Ещё водки, и мне будет все равно, а утром меня тут уже не будет!»
Он перевернул Юшкова на спину, его чёрного лица было не узнать.
«Вот и всё!» — подумал Михаил Капитонович, полил водой, закрыл форточку, плотно прикрыл дверь и сошёл вниз.
Пружины старого матраца в одной из наугад открытых им комнат впились в бок.
«Чёрт возьми, — подумал он, — а вроде приличное заведение! — Он повернулся на другой бок. — Надо было бы спать в кабинете, но там Юшков! Где же переночевать? Или перейти в комнату Доры, у неё-то наверняка кровать приличная! И дверь плотно закрывается!» Сколько раз и по каким только кабинетам не путешествовал Михаил Капитонович здесь раньше, он никогда не чувствовал пружины в боку, а до того ли было!
В спальне Доры было по-другому, он выпил ещё, разделся, лёг и моментально уснул.
…Миша лежал в кроватке, прабабушка сидела рядом, у неё над головой маленьким огоньком светилась лампадка под образом Георгия Победоносца.
— …и поднялся Ермак Тимофеевич на крутой берег Иртыша, и вышел против хана Кучума…
Миша слушал прабабушку, глядел на неё и не мог оторвать взгляда. Прабабушка замолчала и глянула в глаза Мише.
Михаил Капитонович вздрогнул, очнулся и поднялся на локте. Он тёр глаза, так их слепил обжигающе яркий, красный, горячий свет, который, отражённый в зеркале, разлился по спальне. Прислонившись бедром к будуарному столику, стоял и смотрел на него Юшков. Сорокин хотел встать, но не мог, у него налились свинцовые ноги и пудовые руки, он не мог пошевелиться. У Юшкова горели волосы, его голова отделилась от тела и светящимся черепом поплыла по комнате, все ближе и ближе к Сорокину.
Михаил Капитонович поднял руки и закрылся.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отошлите ссылку другу. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================