Предыдущую главу читайте здесь
8 августа, среда
Степан сидел рядом с окном, открытым в сад.
— Жарко?
— Нет, то есть жарко, но я здесь родился и привык.
— Вам легче! — Степан обмахнулся руками. — Александр, а что за человек, по виду японец, следил за вами от вашего дома и до афишной тумбы около городской телефонной станции? Вчера!
«Енисей» выслушал Степана спокойно и рассказал всю историю знакомства с Коити Кэндзи, вплоть до позавчерашней случайной встречи с ним после его долгого отсутствия в Харбине.
— Как его имя?
— Коити Кэндзи!
— А какое его воинское звание?
— Этого я не знаю и не могу знать, потому что, когда мы с ним познакомились, он был, или только представлялся, преподавателем русского языка РусскоМаньчжурского института.
— Кто — мы?
Тут «Енисей» смутился, секунду помолчал и ответил:
— Здесь была одна девушка, жила с мамой и младшей сестрой, но в тридцать восьмом она уехала в Шанхай, и больше я её не видел. — Он снова замолчал и вдруг спросил: — А вы, когда я стоял у тумбы, долго ещё смотрели за мной?
«Всё подтверждается, — подумал Степан, он был готов к ответу. — Всё, как изложено в деле, в его отчетах, только очень коротко…».
— Мы не за вами смотрели, а за японцем, а откуда вы узнали, тогда, в тридцать восьмом, что он офицер японской разведки…
— Вы ещё проверяете меня! — с лёгкой укоризной произнёс «Енисей» и качнул головой. Степан хотел что-то пояснить, но «Енисей» ему не дал: — Мне об этом сказал Сергей Петрович, надеюсь, вы знаете, кто это?
— Понятно! — кивнул Степан. — И что, он появился буквально позавчера?
— Этого я знать тоже не могу, но до этой встречи я его не видел с июля тридцать восьмого года.
— А вы не знаете, что может находиться в особняке на Гиринской? — И Степан назвал точный адрес.
— Не знаю, хотя этот район я хорошо знаю, я там учился, и много моих друзей учились там совсем рядом: в гимназии ХСМЛ и в женской гимназии Оксаковской! Какой-то частный особняк… наверное… — Он пожал плечами.
— Значит, вы не знаете, что там может находиться. Он, этот японец…
— Коити Кэндзи?
— Да, он ходит туда второй день, сначала из гостиницы едет в миссию, а потом — туда! — Степан сделал паузу. — А о чём вы с ним вчера разговаривали, вы ведь договорились о встрече? Поймите правильно, Александр, нам очень важно…
— Не я с ним договаривался, я не искал его, и вообще, он появился совсем неожиданно… Это он позвал меня на встречу. Разговор, правда, получился интересный…
Степан уже хотел открыть суть задания, пора было определяться с участием «Енисея», в первую очередь с розыском Юшкова, он даже приготовил фотографию и хотел достать, но «Енисей» последней фразой остановил его.
— Что за разговор?
— Сначала как обычно: «Как дела?», «Давно не виделись», «Как мама с папой?», ну и так далее… а потом он заговорил о радиостанции «Отчизна», говорил длинно, путано и, помоему, пытался что-то выяснить…
— А что он у вас может выяснить, какое вы можете иметь к этому отношение?
— Да, собственно, никакого, прямо…
— А косвенно?
— А вы ничего об этом не знаете?
Степан не знал, что ответить, в Хабаровске ему об этом ничего не сказали: «Ах, Саньгэ, сучок! Неужели от меня это должно было быть секретом?» Но надо было как-то выкручиваться.
— Я знаю, что…
— Это для вас тайна?! Это может как-то повлиять на другое задание, которого вы пока передо мною так и не раскрыли?
— Хорошо! Я вам скажу! — Степан вытащил фотографию Юшкова. — Вот этот человек… его надо найти…
— Комбриг Юшков. Я знаю его, не лично, но в японских газетах о нём писали. Он перебежчик из СССР.
— Правильно! А почему «комбриг»?
— Не знаю, так японцы представляли его в своих статьях и интервью.
— Понятно! Его надо найти и арестовать…
— Значит, это будет скоро! К приходу войск?..
Степан промолчал.
— Ну не может же быть, чтобы вы арестовали его и держали здесь, к примеру, месяц?
— Хорошо, Александр, с вами приятно иметь дело, но о дате прихода войск мне ничего не известно…
— Понятно, военная тайна… — сказал «Енисей» и тоже замолчал, он вдруг вспомнил шутку Коити о том, что цель его приезда есть «военная тайна»: «Тайна, тайна! Как же кругом много тайн!»
— По поводу вашей вчерашней встречи с Коити — вы думаете, он вас в чём-то подозревает?
— Не исключено, наверное, редакция «Отчизны» не очень… дозированно давала материалы…
— А кому вы их передавали?.. — выскочило у Степана, и по мимолетному взгляду Енисея он понял, что этот вопрос сейчас был лишним. «Енисей» как будто бы прочитал эту мысль и сделал вид, что он не услышал вопроса.
— Я вот что думаю. — Он подвинул к себе карту. — Этот особняк! Есть ещё несколько, где непонятно кто живёт, не сдаются, люди туда ходят, в основном мужчины: и русские, и японцы… Они расположены… — он стал всматриваться. — Мы ещё с Сергеем Петровичем решали эту задачу, сколько конспиративных мест имеется в центре Харбина. На окраинах это было бесполезно, там всё очень плотно и тесно, можно было попасться… Вот, — он стал показывать на карте, — в конце Маньчжурского проспекта, вот здесь; здесь на Китайской; на Пристани — вот; есть домик в Нахаловке — место Константина Родзаевского, о нём я знал; есть в Славянском городке… Больше не нашли. Может быть, и этот на Гиринской!..
— Самый ближний к миссии, далеко не надо бегать… — задумчиво промолвил Степан.
— Да, конечно! Они же много лет здесь хозяева, им и заботы не было, что всё может так повернуться! Так что если этот Юшков в Харбине, то где-то сидит в одном из этих мест, скорее всего!
«Если в Харбине»! — подумал Степан и сказал:
— Я думаю, через пару дней нам надо будет встретиться с вашими самыми надежными друзьями.
«Значит, скоро!» — понял «Енисей».
«Енисей» ушёл, и через пять минут за ним потянулся Володя Чжан.
Степан смотрел на карту.
«Надо снимать людей! Не смогу я их растащить на пять объектов. Это значит, что им не будет смены, их придётся тасовать между собой: и миссия, и жандармерия, хотя с жандармерии надо снимать посты, там надо будет попросить китайцев… А кстати, китайцы, дам-ка я им фотографию, пусть распечатают, и посажу их везде, кроме миссии и Гиринской… Может, интуиция нас с «Енисеем» и не подводит. Всё! — решил он. — Оставлю два стационарных поста: на Гиринской… — Степан задумался. — Нет, на Гиринской уже нельзя, на чердаке точно нельзя, если там уже побывал этот — Сергей Мироныч, надо же, какое интересное имя-отчество! Ладно, не отвлекайся, значит — у миссии, и два подвижных: за «Енисеем» и этим, молодым японцем, Коити Кэндзи». Степан вспомнил агентурное дело «Енисея», в нём Коити Кэндзи был обозначен под псевдонимом «Молодой», и он пробурчал себе под нос:
— И мы будем называть его «Молодой»! И обновим схему расстановки! И растворимся!
Степан с Матеей вышли с «кукушки», попали на самый солнцепёк, сели в машину и поехали к китайцам. На берегу Сунгари китайские дворы жались к берегу, они стояли вплотную друг к другу, так что один двор переходил в другой, из одного дома можно было войти в соседний, а выйти из двенадцатого или восьмого — там была одна из баз подпольщиков. Степан попросил остановить машину за два квартала и отметил, что охрана базы, которая «сидела» на дальних подступах, увидела их с Матеей и повела.
Когда вошли в дом, переводчик сказал, что «Селегей Милоновейци» ещё не проснулся после вчерашнего. Вчера, когда они с Ваняткой доставили его с чердака к китайцам, то попросили водки и закуски и напоили допьяна. Гость не ожидал такого к себе отношения и после третьего стакана разговорился. Сначала он сказал, что «всё сразу понял и давно их ждёт», что даже попросил начальника не «трогать их, когда обнаружит», что, мол, скоро власть всё равно поменяется, что готов помочь, чем сможет, но вчера он помочь не мог ничем, потому что заснул.
— Можете принести водки? — попросил Степан переводчика.
Тот удивился и посмотрел на часы.
— Вы не знаете, что такое по-русски «опохмелиться»?
Переводчик ухмыльнулся, пожал плечами и ушёл.
Сергей Миронович ещё только тянулся и кряхтел, и Степан поставил перед ним полный стакан и белую китайскую пампушку.
Мироныч глянул на стакан и поморщился:
— Оно конечно, для здоровья — невредно, однако не смогу остановиться, а мне же ещё — помогать!
«Крепкий мужик!» — подумал Степан.
— А чем сможете помочь, Сергей Миронович?
— Как — чем? Я же здесь всё знаю, я же с каждой собакой ноздрями знаком, не говоря уже о татарахдворниках и китайцахрикшах… как же так, вы не догадываетесь? — В голосе Мироныча была обида.
— Ну, Сергей Миронович, не обижайтесь! А вот! — И Степан положил перед ним фотографию Юшкова. — Знаете эту персону?
Мироныч взял фотографию и прищурился:
— Как же, как же! Это же ваш! — Он осекся. — Я имею в виду — из… эсэсэр прибежал, году в тридцать седьмом или тридцать восьмом, точно не помню…
— Тридцать седьмом, — уточнил Степан.
— Комбриг Ушков, ежели мне память не изменяет. — Мироныч взялся жевать пампушку.
— Юшков! Вы пока вспоминайте, а я сейчас вернусь…
— Да, да, Юшков! Только пусть китайцы не варят чумизовую кашу, у меня от ней изжога, пусть пампушек ещё на улице купят да чаю — мне хватит!
Когда Степан вернулся, Мироныч сидел на стуле развалившись и то тут, то там почёсывался под рубашкой.
— Могу сказать, не знаю только, как обратиться…
— Фёдорычем можно…
— …Фёдорыч, что имеется у меня уверенность, что здесь он, в Харбине!..
— Почему?
— А задачу нам японцы поставили одну, сначала поставили, потом её не отменили и сразу поставили другую, да только ничего не объяснили!
— Какие задачи? Обе!
— Да нехитрые…
Вошёл китаец и поставил два плетёных туеска, от которых парило пампушками и пельменями. Мироныч глубоко вдохнул и мечтательно закатил глаза.
— А может, водочки, Сергей Мироныч? — спросил Степан.
— Не, не удержусь! Придётся всухомятку! — И Мироныч ухватил пальцами горячую пампушку и стал мелко обкусывать по краям.
— Одна задача — это найти, кто доставляет новости для «Отчизны», слыхали о такой?
Степан кивнул.
— А вторая — просто охранять дом на Гиринской, это ихнее конспиративное, значит, — тайное, — сказал Мироныч и важно поглядел на Степана, — место для… — Мироныч задумался, — для всего! И Сорокин был по-серьёзному настроенный об этом доме.
— Сорокин?
— Михал Капитоныч? Вы не знаете? Эт начальник наш, всей нашей хевры, бригады то есть!
— Ааа! — кивнул Степан, будто вспомнил.
— Михал Капитоныч — серьёзный мужчина, да вот только смекаю я, что ищет он меня! И будет искать, пока не найдёт, и скорее всего, найдёт! И тогда этот китайский муравейник на берегу Сунгари запросто сожгут, со всеми китайцами и с нами заодно.
Степан удивился.
— Что, Фёдорыч, не думал, что я догадаюсь, где мы находимся? А ты принюхайся! Вода-то близко, а китайцы живут близко к воде только здеся!
«Всё правильно, раз Мироныч там был, значит, нельзя ставить посты у особняка — точно засекут!» — подумал Степан.
Утром Михаил Капитонович Сорокин сначала зашёл в БРЭМ к Адельбергу, но ничего нового не узнал и пошёл в миссию. На лестнице, на том же месте он снова столкнулся со своим японским попутчиком и соседом по купе и поклонился. «Когда-то надо будет познакомиться!» Японец ему тоже поклонился, и они разошлись. Асакуса был хмур и занят, не сказал ничего нового, и он пошёл на Гиринскую.
Он обошёл квартал в надежде встретить своего помощника, прошёл поперечные и параллельные Большому проспекту улицы, но Мироныча не обнаружил. Он остановился против калитки особняка, немного подумал, вышел на Большой проспект, сел к рикше и поехал на базу. Сегодняшняя смена его уже ждала, но про Мироныча сказали, что он не появлялся.
«Куда же он мог запропаститься?» Он расставил смену и поехал к Миронычу домой, но того не было и дома, а его старенькая жена проворчала, что «старый хрен» не ночевал.
«Неужели запил?» — покачал головой Михаил Капитонович и на всякий случай вернулся к особняку, снял с постов несколько человек и велел оббежать полицейские управления в Новом городе, на Пристани и в Мацзягоу.
Он стоял у входа в подворотню доходного дома ровно через дорогу от калитки особняка, пытаясь понять, куда мог деться старик, и курил. Вдруг у него под ногами шмякнулась и вдребезги разбилась спелая груша, брызги попали на брючину, он выругался и посмотрел на окна. Над подоконником в верхнем окне трёхэтажного дома мелькнул локоть и послышался детский смех. От шмякнувшейся груши шарахнулся в сторону проходивший мужчина, он тоже задрал голову и прокричал нецензурное ругательство. Сорокин разозлился, у него было не так много брюк, чтобы менять каждый день, он быстро поднялся наверх и стал колотить в дверь квартиры, из окна которой, по его расчётам, и было совершено хулиганство. В квартире часто забегали детские ноги, потом стало тихо, и дверь никто не открыл. Он постоял, постучал ещё раз, снова закурил и облокотился о перила лестницы. Сорокин понял, что, чтобы разобраться с маленькими хулиганами, видимо, придётся дожидаться вечера, когда придут родители, и решил плюнуть на это. Он машинально оглядел лестничную площадку и подумал, что находится в подъезде, парадная которого выходит прямо на особняк, а сам дом просто нависает над этим особняком, и сразу вспомнил, что Мироныч сказал, что кроме как на чердаках тем, кто мог наблюдать за особняком и от кого его, наверное, и надо охранять, больше спрятаться некуда.
«А может, Мироныч там?»
Это была неожиданная мысль, и он полез наверх. Он открыл крышку люка, наполовину высунулся и увидел, что чердак пуст и просматривается насквозь, только видимость перекрывают упирающиеся в крышу два широких, расположенных друг от друга метрах в десяти кирпичных дымохода и все слуховые окна открыты. Он прикинул, что одно окно, которое располагалось напротив ближнего к нему дымохода, находится как раз напротив особняка.
«Вот о чём он говорил!»
Пол чердака был засыпан толстым слоем опилок с песком. Сорокин увидел, что на полу, на опилках валяются, как ломаный картон, сухие простыни и болтаются привязанные к стропилам обрезки бельевой верёвки. «Странно! — удивился он. — Обычно крадут простыни, а верёвки остаются!» От люка к ближнему дымоходу по диагонали вела натоптанная глубокая дорожка следов. Он пригляделся, потом, чтобы не оставлять своих, забрался на крышку и присел на корточки, — на опилках было натоптано много, но дорожка свежая. У края люка он увидел следы рук того, кто, поднимался на чердак, упираясь в пол, и следы обычных ботинок; в одном месте, рядом с краем дорожки был мягкий, округлый след локтя или колена. Он шагнул, тут он мог уже не бояться наследить, потому что дорожка была натоптана порядочно.
Глядя на след, как ему сначала показалось, локтя, он вдруг вспомнил, что Мироныч обувал свои старые натруженные ноги в китайские матерчатые тапочки и в них ходил в любую погоду. Он стал внимательно всматриваться.
«Нет, это не локоть и не колено, для этого — маловат следок, это похоже как раз на тапочек!»
Сорокин не собирался ничего фиксировать или заливать гипсом, как это делают, когда собирают криминальные доказательства, он просто смотрел на дорожку и дальше около узкого торца дымохода увидел ясно отпечатавшийся ещё один след, как он определил, — тоже тапочек: человек, который оставил его, от дорожки шагнул влево. При других обстоятельствах Сорокин подумал бы, что здесь побывали китайские мальчишки, но китайские мальчишки в русских домах по чердакам не лазили, он присел — других таких следов больше не было. Сорокин встал и подошёл к дымоходу: вдоль его длинной стенки была вытоптана большая яма, в которой ничего разобрать было нельзя, кроме нескольких пар следов, расположенных каблуками к кирпичной кладке. Было похоже, что несколько человек стояли спинами к дымоходу. Он снова присел и на краю ямы увидел след, вмятый ягодицами сидевшего на опилках человека тоже спиной к дымоходу. Не сходя с дорожки, он, будто вспомнил, вернулся к люку и мазнул пальцем по железным петлям, на пальце осталась жирная чёрнота, он понюхал, это было не конопляное или кунжутное масло, которым рачительный жилец мог смазать надоевший скрипом люк. Он понял, что в петли крышки был насыпан толчённый графит.
«Грифель растолкли». Сорокин закурил, он уже был уверен, что след тапочек оставил Мироныч и что здесь что-то произошло.
«Простыни им были не нужны! Они срезали только верёвку!»
Больше на чердаке делать было нечего. Всё совпадало: желание Мироныча осмотреть ближние дома, отсутствие вокруг особняка подозрительных личностей, слуховое окно, которое выходило в нужную сторону, ну и, конечно, след. Сомневаться не приходилось.
«Убить не могли, не должны были, значит, где-то держат, значит, выясняют, что в этом особняке или кто в этом особняке! А кстати, кто там? Или — что?»
Этот вопрос застал Михаила Капитоновича врасплох, когда он получил от Асакусы задачу наблюдать, он даже не подумал о том, зачем это надо.
«Значит, там сидит некто или лежит нечто, что интересует не только японцев!» Тут он снова вспомнил слова атамана Лычёва о том, что Сталин уже пригнал на дальневосточные границы свои войска.
Он посмотрел на часы — было час и двадцать три минуты, можно спускаться, но что-то его держало. Он оглянулся, пытаясь найти, на что сесть, однако чердак был пуст, тогда он присел на подоконник слухового окна, но сразу встал, потому что его могло быть видно с улицы.
«Пойти проверить посты?» Но не шлось. Чердак вдруг напомнил ему детство. Его семья жила в Омске в собственном доме со службами, и на конюшне тоже был большой чердак, он туда забирался с младшим братом и дворовыми детьми; он пересказывал им сказки, которые рассказывала прабабушка. Его младший брат был совсем маленький, когда она умерла, а он хорошо её помнил: в какомто чуть ли не седьмом колене она была из рода сибирского хана Кучума.
Она знала много сказок, одну о том, как Ермак Тимофеевич «воевал Сибирское ханство». О сражении этих великих людей на реке Иртыш, он помнил и сейчас. Прабабушка, когда доходила до битвы Ермака и хана Кучума, всегда понижала голос и шёпотом рассказывала: «…и пристал Ермак Тимофеевич на стругах своих к берегу Иртыша, и был он так велик ростом и силен, что головой был выше высокого крутого берега, и видел далеко вперёд, а шелом его был выше самого высокого кедра по всей сибирской тайге. А Кучум был тоже великан, под стать, и когда садился на исполинского коня, то видел всю Сибирь до самого Уральского камня на заход, и до Седого моря на зимник, и до сибирских гор за Байкалморем… — В этом месте он, как и прабабушка, тоже понижал голос, и все маленькие дети, которые его слушали, боялись: — …И ухватился Ермак Тимофеевич левою рукою за лес и поднялся на крутой берег, а Кучум соскочил с коня и взмахнул саблею, но отскочил Ермак Тимофеевич, топнул ногою, и обвалился берег в Иртыш. И тогда вытащил Ермак Тимофеевич из-за пояса кисте́нь и взмахнул им, но увернулся хан Кучум, и повалил Ермак Тимофеевич кистенём весь лес за спиною у хана. И так бились они и день, и ночь, и другой день, и другую ночь, и ещё два дня и две ночи, и не мог один одного одолеть…» Миша слушал прабабушку и видел широкий Иртыш без краю, и не видно было другого берега, и лес как море, без конца, и в комнате горела одинокая свеча, а в углу маленькая лампадка под образом Георгия Победоносца, и бились два великана в сияющих доспехах, и сверкали мечи и сабли, «…и сломалась о доспехи Ермака Тимофеевича булатная сабля Кучума, и полетела на заход, и воткнулась в землю, и обросла землею, и получилась Гора Магнитная. Но обрубил Кучум цепь кистеня́ Ермака Тимофеевича, и улетел кистень в тайгу сибирскую и упал, и образовалась яма великая, и получились болота непролазные… И взялись богатыри биться на кулаках и вбивали друг дружку в землю, сначала по колена, а потом по пояс…».
«Ну, Михаил свет Капитоныч, помоему, заврался ты или забыл совсем: это уже про Илью Муромца и Тугарина Змея, или кого там ещё, а не про Ермака и Кучума», — мысленно прошептал он и вдруг за спиной услышал шорох. Он оглянулся — из открытого люка по пояс торчал старший звена.
— Чего крадёшься, как змей, поднимайся, какие новости?
— Нету, Михаил Капитоныч, новостей, тихо всё!
— А никто не входил, не выходил, — он кивнул в сторону особняка, — пока я тут?..
— Входил один косоглазый, да вон он…
Сорокин посмотрел и увидел, что по саду особняка от дома к калитке идёт японец, тот, с которым он когда-то ехал в купе и с которым сегодня во второй раз встретился в миссии.
— Ну-ка, быстро вниз!
Когда он выскочил из подъезда, японец мелькнул за угол Большого проспекта. Сорокин догнал его метров на пятнадцать и спокойно довёл до миссии, минут пять постоял, зашёл к дежурному и попросил набрать Асакусу.
Дежурный подал трубку.
— Господин генерал, это Сорокин, могу подняться к вам на несколько минут?
— Сорокин? Вы кстати! Поднимайтесь!
Генерал сидел за столом. Когда Сорокин вошёл, он прервал разговор со своим собеседником и указал на свободное кресло.
— Наверное, вас не надо друг другу представлять?..
Сорокин и Коити согласно кивнули и поклонились. Асакуса что-то по-японски договорил собеседнику и обратился к Сорокину:
— Сорокин, я вас забираю у Адельберга, будете подчиняться только мне и капитану Коити. Позже обговорите детали. Коити-сан, через пять минут я освобожу уважаемого Михаила Капитоновича.
Коити встал и поклонился Сорокину:
— Я в пятнадцатом кабинете буду вас ждать.
Генерал и Сорокин остались одни.
— Что нового? — спросил Асакуса.
— Никаких новостей, господин генерал: с сегодняшнего дня посты стоят круглосуточно, вокруг адреса тихо, никаких особых шевелений, — наврал Сорокин, он врал и был уверен, что делает правильно, потому что пока сам все не выяснит, то про пропавшего Мироныча и свои находки на чердаке не будет поднимать шума.
— А вы не догадываетесь, что или кто находится в особняке, в самом, внутри?
— Я даже не думал об этом, посты расставлены на подходах, эшелонированно, кроме вашего подчинённого, капитана… туда никто…
Асакуса махнул рукой и вышел из-за стола, Сорокин привстал, но генерал снова махнул рукой.
— Там находится… работает один… одна очень важная для нас персона, капитан Коити постоянно находится с ним. — Генерал говорил очень медленно, говорил и одновременно думал, но Сорокин уже знал, что генерал говорит не о том, о чём думает. — Вы знаете, что начали проявлять активность китайские коммунистические, но это не главное, их не так много, а главное — гоминьдановские подпольщики, поэтому ваша задача — усилить наблюдение и не допустить, чтобы он, эта персона, при осложнении обстановки попал к ним в руки…
Асакуса ещё не закончил, но Сорокин уже всё понял, внутри у него что-то разыгралось, и он с удивлённым видом спросил:
— Что вы имеете в виду, какое осложнение обстановки?
Асакуса посмотрел на него, отвернулся и какоето время молча ходил по кабинету.
— Американцы сбросили на Японию не просто бомбу, а бомбу страшной разрушительной силы…
— Ньюклеа бом! — подтвердил Сорокин.
— Атомную! Вы, наверное, даже не знаете, что это такое…
— Да, американцы объяснили, что это что-то совершенно новое…
— Если у них есть ещё несколько таких бомб и они их применят…
— Это будет конец войне?
— Я думаю, что не совсем так, но будет трудно…
— Удержать острова?
— На острова мы их не пустим…
Сорокин смолчал.
— Однако мы тут останемся отрезанными от основных баз…
— Надо к чему— то готовиться, господин генерал?
— Поэтому я вам ставлю две задачи: поставьте самых надёжных людей вокруг особняка, одного посадите, для связи с капитаном Коити внутри…
— Я сам там сяду!
— Хорошо, и проверьте дорогу на Пинфань, чтобы она была чистая и свободная.
— До ворот 731-го?
— Да, дальше вас всё равно без моей команды не пустят! — В середине кабинета Асакуса остановился, постоял с поджатой нижней губой и неожиданно сказал: — Всё, пока можете идти.
Сорокин постучал в дверь пятнадцатого кабинета, он мог этого не делать, но, по старой привычке быть с японцами вежливым и осторожным, постучал. Дверь открыл капитан Коити.
— Проходите! Садитесь!
В кабинете впритык стояли два рабочих стола и по углам два сейфа, между ними под подоконником — старое широкое кресло с подлокотниками. Сорокин сел. Коити сел за стол, открыл ящик и вытащил стеклянную фляжку в старом, отполированном толстом кожаном чехле.
— Узнаёте?..
Сорокин взял фляжку, руки сразу вспомнили тепло кожи и округлые бока, он готов был сентиментально захлебнуться, но сдержался и только кивнул.
— …Ну вот! Нашла хозяина! ⸺ улыбнулся капитан.
Сорокин снова кивнул.
— Генерал Асакуса вам всё объяснил?
— Да! У вас буду сидеть я сам, для верности.
— Пожалуйста, это вам решать, мне всё равно, а кроме того, — Кэндзи улыбнулся, — сможем продолжить разговор, помните, в купе?
Сорокин тоже улыбнулся, но промолчал.
Александр Петрович вышел с работы, поймал такси и поехал на Диагональную. Вчера вечером, 7 августа, ему позвонили на домашний телефон и стали быстробыстро говорить по-китайски и просить к телефону портного. Это был условный звонок.
В маленьком ателье, приютившемся во дворе большого доходного дома, его ждала хозяйка, молодая китаянка, дочь Толстого Чжана. Она подала записку, предложила чай и сказала, что эту записку надо только прочитать. Александр Петрович присел, в записке было написано, что необходимо забрать столько-то слитков и завтра принести их в этот магазин, Антошка или Толстый Чжан их заберут. Он вернул записку, китаянка сожгла её в пепельнице и, когда Александр Петрович уходил, сказала со смущённой улыбкой:
— Нидэ эрцзы хэнь хао, хэнь хаокань!
Александр Петрович благодарно улыбнулся ей и вышел.
Только на улице, когда он сел к рикше, до него дошёл смысл сказанного: «Твой сын очень хороший и очень красивый!» А при чём тут мой сын?»
***
— В Пинфань!
Шофёр с опаской посмотрел на Сорокина.
— Дорогу, что ли, забыл?
Шофёр повернул ключ и нажал на газ.
«Что нового?», Сорокин вспомнил вопрос Асакусы, когда полчаса назад вошёл в его кабинет. «Нового! — Он покачал головой и стал смотреть на мелькавших на тротуарах людей и деревья. — Новостей хоть отбавляй, полный рот, взять хотя бы Мироныча! Так ведь не поймут, в смысле — не поймёт! Как ему скажешь о том, что с той стороны уже пришли! И что скажет он? Да ничего хорошего! Тогда и дорога в 731-й может оказаться в один конец! Неет! Найти Мироныча — необходимо! Этим я сразу выхожу на них. Раз они стоят у особняка, значит, им нужен тот, кто в особняке, — «важная персона». Дальше всё просто, только — найти Мироныча!»
Машина проезжала по Старохарбинскому шоссе, как раз мимо Мацзягоу.
— Стой! Жди! — сказал он шофёру.
Через минуту он уже был на «кукушке».
— Кто старший отдыхающей смены?
— Моя! — Из-за общего стола встал пожилой китаец.
— Твоя — это хорошо! Возьми лянга хоцзя и пройдитесь по ля́нга ди́дянь!
— Какая дидянь?
— Одна здесь, в Мацзягоу, другая в Фуцзядяни, на берегу Сунхуацзя́на! Мин байла?
— Как еси мин ба́йла! А кого исси?
— Никого не ищи, понюхай, где шибка охрана работай, и мне скажи! Нюхай открыто, не прячься! Понял?
— Моя мин байла!
— Смотри, головой отвечаешь!
— Хорошо, моя мин байла!
«Мин байла» — это хорошо, когда «мин байла»! Пусть пройдутся по точкам, где китайцы сидят, глядишь — чего нанюхают!» — подумал Михаил Капитонович про своего понятливого топтуна.
Семнадцать километров дороги от Харбина до Пинфаня не вызвали у Сорокина вопросов, дорога была свободна. Он не стал подъезжать к самым воротам: высоченные, железные, на шарнирах, они были закрыты, и на вышках мелькали головы в каскетках и торчали широкие штыки. С громадной территории отряда откуда-то валил дым.
На обратном пути Сорокин заехал в особняк на Гиринскую, парой слов перекинулся с Коити, они договорились о том, что вечером он его сменит, и пошёл домой. Машину отпустил, надо было пройтись пешком и подумать.
Он пересек Соборную площадь и пошёл по длинному Маньчжурскому проспекту. Время ещё было, и он решил этим воспользоваться — переодеться и отдохнуть.
«Давно я здесь не ходил, просто так, чтобы без всяких задач и беготни!»
Он шёл не спеша, прогулочным шагом, и смотрел на людей.
«Вот себе, идут и ни о чём не думают!» Он шёл и неосмысленно любовался харбинцами, которые двигались ему навстречу; он кого-то обгонял, кто-то обгонял его. Впереди маячили несколько мальчишек, вчетвером они полушлиполубежали…
«Лет по десять—двенадцать, наверное?» — подумал он и опять вспомнил таким же себя, когда слушал прабабушку.
Один мальчишка хитро загнутой кочерёжкой катил перед собой велосипедное колесо без шины, остальные забегали вперёд, норовили ударить по колесу ногой и сбить его, но мальчишка увиливал от них, и они смеялись, а прохожие смотрели, уступали дорогу и улыбались. Вдруг мальчишки врезались в ряд идущих впереди них девушек, их было три и ещё две, девушки их не видели и не успели расступиться, и колесо проехало у них под ногами. Они испугались и подхватили подолы платьев. Мальчишкам было впору надавать подзатыльников, но девушки только рассмеялись, а одна уронила на тротуар мороженое. Она остановилась и, облизывая липкие пальцы, смотрела, как изпод молочной кляксы в сторону бордюрного камня течёт белая густая масса. На одного мальчишку она всё же замахнулась, топнула твёрдым каблучком, мальчишки брызнули в разные стороны, а виновник увернулся и состроил ей рожу.
— Брось их, Маня, я знаю, из какой они гимназии, им там уши надерут… — крикнула одна из девушек, красавица блондинка; они все снова взялись под руки и пошли как ни в чём не бывало, они показались Михаилу Капитоновичу светлыми, весёлыми и праздничными…
«Вот щас догоню и сам надаю им подзатыльников!» — с улыбкой подумал Михаил Капитонович про мальчишек. Девушки прошли мимо, они смеялись и подшучивали друг над дружкой, как они испугались мальчиков. Те разбежались, их компания оказалась хрупкой и недолговечной, и только один уже далеко катил кочерёжкой колесо. Михаил Капитонович оглянулся на девушек. Наверное, они уже забыли о происшествии, он смотрел им вслед, и ему захотелось закурить. Они были такие молодые и красивые, и такие русские. Долго смотреть было неудобно, и он повернулся.
Как он ненавидел этот город, когда в нём оказался — голодный, и разутый. Ему казалось, что он здесь только сделает пересадку и отдых и скоро будет в России, а может быть, не в России, а где-нибудь в Австралии, или в ЛосАнджелесе, или в Монтевидео. Харбин показался ему только точкой«дидянь», где надо было привести себя в порядок и построить планы. Как он был благодарен маленькой леди Энн за то, что она проделала с ним путь от самого Иркутска. А потом она его бросила, потому что он не смог построить планы и привести себя в порядок. И он снова оказался здесь. Сколько раз он думал, что надо взять себя в руки и попытаться отсюда вырваться, но, как щепку, попавшую в воронку, его снова затягивало, и он оказывался тут — разутый, пьяный и голодный.
Идти надо было в самый конец Маньчжурского проспекта, где он снимал маленькую квартирку.
Он шёл.
Он шёл по этой дороге в который раз и вокруг себя видел то, что видел уже много раз. И сейчас он шёл и видел русских людей, русские дома, построенные русскими руками, очень странно здесь смотрелись китайцы-рикши, и китайцыразносчики, и китайские иероглифы, написанные на вывесках рядом с русскими названиями. Ему долго снились Омск и Иртыш, и сейчас он иногда видит свой дом и липы на тротуаре перед домом. Вдруг Михаил Капитонович обнаружил, что здесь тоже вдоль тротуара посажены липы. Они совсем недавно отцвели, и он вспомнил, как неделю назад глубокой тёплой ночью возвращался домой и как они одуревающе сладко пахли, а башмаки липли к асфальту. Тогда он не обратил на это внимания, но запомнил, а сейчас вспомнил и подумал: «И что? Скоро этому тоже придёт конец? Ну так и что? Ты же не любишь этот город! И пусть придёт конец, и ты куданибудь…», он остановился, потому что понял, что он уже не сможет «куданибудь…» по простой причине — он не знает куда.
Сорокин посмотрел на часы — было около шести вечера, надо отдохнуть, переодеться и сменить японского капитана. Он пошёл быстрее, он смотрел на проспект и видел, что эта большая улица ничем не отличается от любой большой улицы в любом русском городе. В двадцатом с отступающими белыми войсками он проскочил Новониколаевск, Красноярск, Иркутск, тогда была зима, но улицы и дома те же. И он почувствовал, что этот город, в котором он прожил двадцать с лишним лет и который честно ненавидел, — такой же русский.
Около дома у штакетника его ждали атаман и Дора Михайловна. Он коротко поздоровался, и все поднялись в его квартиру. Атаман начал:
— Я понимаю, Михаил Капитонович, вы весь в делах, а наше с вами дело — как?
«Наше»!» — с иронией подумал Сорокин и не ответил.
— С границы приходят тревожные вести, всё может начаться со дня на день!
— Или с минуты на минуту! — подтвердила Дора Михайловна.
«А ты-то куда торопишься? — Он ухмыльнулся, вспомнив цветы в горшках в её заведении. — Даже цветы ктото поливает, значит, ты ждёшь гостей тут и никуда не собираешься!»
— Хорошо, господа, завтра я направлю моих людей.
Сорокину очень хотелось распрощаться с гостями, и он стал доставать из шифоньера костюм и свежую рубашку.
Атаман жал ему руку, а вежливая Дора дёргала атамана за рукав.
Отдохнуть не удалось, через сорок минут Сорокин уже был на «кукушке».
— Ну что? — спросил он китайца.
— Моя много нюхай, — больсой охрана на Сунхуацзян-река!
Ещё через двадцать минут Сорокин уже стоял в прихожей особняка. Коити надевал пиджак.
— Ночевать будете здесь?
— А есть место?
— Найдут, — ответил Коити и позвал повара-охранника. — Этот господин будет ночевать в кабинете, надо устроить…
— Постель, понимаем…
— Хорошо, но вас должны были предупредить, что с постояльцем вы общаться не будете! Он об этом тоже предупреждён.
Сорокин на замшевом диване при свете ночника до темноты читал газеты. Постоялец в гостиной шелестел бумагами, и оба курили так, что повар начал кашлять и попросил разрешения открыть форточку, хотя бы в кухне. Потом повар утих, Сорокин заглянул и увидел, что тот спит на большом широком сундуке.
Около двенадцати он услышал из гостиной хруст костей, стон хорошо потянувшегося тела и тихий голос:
— Что вы там застряли, я слышу, как вы шуршите газетами, что мы, так и будем, как воистину русские, сидеть по разным углам? Идите сюда!
Сорокину не хотелось получать выговор от Асакусы, но охранник спал крепко, и это было слышно.
Он вошёл, в гостиной со стула поднялся высокий пожилой костлявый мужчина с полуседой курчавой копной волос, в лёгком костюме и в шлёпанцах и указал ему на кресло.
— Вы присаживайтесь, а я сейчас! — сказал он и крадучись вышел.
Он вернулся через пару минут, неся поднос, на котором стоял графин, два лафитника и китайские солёные орешки.
— А то, если вы голодны, могу принести что-нибудь более… посущественнее… я знаю, где лежит, я тут уже освоился.
Михаил Капитонович согласился и кивнул:
— Только я не пью!
— Ха! А что так? — удивился мужчина. — А хотя у нас всё так — или пьём, или уж вовсе… ну ваше право! А какое сегодня число?
— 8-е…
— …августа?..
— …уже кончается!
Когда он поставил на стол поднос и снова вышел, Сорокин вспомнил ту давнюю поездку в Дайрен, фотографии из японских журналов и инструктаж Кости Номуры: «Так это же комбриг Юшков, только вот не помню его имениотчества! Вот, оказывается, кого они здесь прячут, а Советы разыскивают!»
Юшков вернулся с тарелкой с мясом, хлебом, зеленью и парой огурцов.
— Ну раз не пьёте, значит, не обессудьте, я один! Хотя, судя по вашему взгляду, вы в своё время выпили изрядно! Я прав?
Сорокин улыбнулся и кивнул.
— Не будем представляться, мы не на приёме, зовите меня просто Эдгар, можно — Эдик!
— Можете называть меня просто Михаил! — ответил на любезность Михаил Капитонович.
Юшков нарезал мясо, располосовал вдоль на четыре части огурцы и сказал, что забыл соль. Вернувшись, он налил себе, вопросительно глянул на Сорокина, тот отрицательно покачал головой, и Юшков выпил и сразу налил.
— Ничто так не старит офицера, как задержка второй рюмки, — сказал он и махом выпил вторую. — Ну вот так-то лучше! — Он хрумкнул огурцом и, не прожевав, спросил: — Что там на воле? Что слышно?
— Вы о чём?
— Я думаю, вы прекрасно понимаете, о чём я! Скоро здесь будут советские войска, неужели непонятно?
Сорокин вспомнил слова атамана.
— Откуда вам это известно?
— Ха, молодой человек! Это не может быть известно, но об этом нельзя не догадаться!
— Так скажите, нам никто ничего не говорит!
— И не скажет, кто же вам такое скажет?
«А вот ты и ошибся, атаман Лычёв всё знает и уже сказал!» —улыбнувшись про себя, подумал Сорокин.
— Вы улыбаетесь, только не хотите этого показать, значит…
— О том, о чём вы говорите, наверное, действительно можно догадаться, но японцы молчат, а кроме них, кому ещё?..
— Ну да, ну да! Тут вы правы! Я вот только думаю, что японцы и будут молчать, а когда они чтото скажут, будет поздно. Поверьте мне, я лично знал Сталина! Ещё немного времени, и его армия будет здесь, что вы тогда будете делать? У вас есть запасные пути и отходы?
— Я пока об этом не думал!
— Так думайте, у меня возможностей мало, я тут как в золотой клетке, а один в городе я никуда не гожусь. Если меня завтра-послезавтра не отправят в Дайрен, а дальше в Японию, через короткое время я окажусь в японской могиле или в лапах Смерша. Вы знаете, что такое Смерш?
Сорокин слышал об этой структуре в советской военной контрразведке, но всё это от него было очень далеко.
— Слышал, но не вдавался в подробности.
— И не дай вам бог! Вы, судя по возрасту, молодым прошли Гражданскую, вы каппелевец?
— Да! — Сорокин покорился догадливости хозяина гостиной.
— А простите за нескромный вопрос, вы какого года рождения?
— 1900-го!
— Ровесник века?!! Мы с вами оба ровесники века…
Сорокин удивился и не сумел этого скрыть.
— Не удивляйтесь, мы, наша нация, долго держимся бодрячком, а потом быстро сдаем! Мой папаша держался до сорока, а потом его как подменили, поседел, сгорбился, хотя до женщин был охоч до того самого погрома! А погромы, знаете ли, никого не щадят, даже старых евреев.
После этих слов в голове Сорокина всё сошлось: кучерявая полуседая шевелюра, нос с горбинкой, выпуклые глаза, только мушка усов была по общепринятой моде.
— Так что, — сказал Эдгар и выпил третью, — было бы желательно, чтобы у вас были наготове машина и бензин, хотя бы до Дайрена. Тикать отсюда надо к Чан Кайши, а он в близкой дружбе с американцами. Как говорят в Одессе: отсюда надо делать ноги, пока их не прикрутили к затылку.
— Эдгар Семёнович. — Сорокин вспомнил отчество «комбрига» Юшкова. — Вы както сразу с места в карьер, не слишком вы мне доверяете, я же на службе у японцев?..
— Вы знаете… хотя вы не знаете наших еврейских мудростей, так вот у нас есть поговорка: «Лучше разговаривать с красивой девушкой о Боге, чем наоборот!» Вы, конечно, не девушка, но смысл, я думаю, вам понятен…
Коити дошёл до миссии и от дежурного позвонил Асакусе.
— Заходите!
Кабинет был пуст.
— Заходите сюда! — услышал Коити голос из-за ширмы.
Асакуса сидел возле хибачи и помешивал черпачком закипавшую воду.
— Вы вовремя!
Кэндзи успел снять обувь и сел напротив.
— Получена телеграмма из Токио, я провёл собрание офицеров, но вы были на дежурстве… сегодня, 8 августа, советский МИД объявил нашему послу в Москве, что завтра, 9-го, они начинают против нас войну.
9 августа, четверг
Утром Александр Петрович встал раньше, чем обычно, ему надо было успеть на тот берег Сунгари, потом в лавку Толстого Чжана и ко времени успеть на службу, он никогда не опаздывал, и к этому все привыкли.
Он постарался никого не разбудить, но в коридоре наткнулся на Кузьму Ильича, тот прошептал:
— Что, ни свет ни заря?
— Дела, Кузьма Ильич, а вам чего не спится?
— Так, на молитву пора!
— Пойдёте в монастырь?
— Да, давно не виделся с отцом Акинфием!
— А жив ещё?
— Господь с вами, Александр Петрович!
— Ну, Бог в помощь!
На пустой пристани Яхт-клуба, толкаемые течением, на мелкой ряби маялись пустые лодки. Он подошёл к будке и постучал палкой, из будки вышел старый жилистый, голый по пояс бронзовый китаец-лодочник, и они договорились.
Грести было далеко, дача разорившегося грузинского банкира Хаиндравы, много раз перекупленная и сменившая хозяев, стояла на берегу одноимённой протоки; на этом берегу эта дача была одной из первых, и, когда Хаиндрава её построил, протоку стали называть его именем. Уже много лет дачей владел знакомый Александра Петровича, один из первых построечников и близкий друг Николая Аполлоновича Байкова, инженер-путеец Маевский; вот уже год, как он живёт у дочери в Шанхае, но дачу не продал и отдал ключи Байкову, а тот передал дубликат Адельбергу.
Лодка причалила к берегу, Александр Петрович прошёл около полукилометра и открыл калитку. Одноэтажный дом был основательный, кирпичный, со службой, непонятно зачем построенной, в ней хранили старую мебель. Александр Петрович отомкнул скрипнувший замок и вошёл. В службе было полутемно, от единственного затянутого паутиной пыльного окошка косо в пол пробивался бледный луч света. Помещение было заставлено старой мебелью, ещё целой, хозяин всё мечтал её продать, но, видно, руки и не дошли. К стене прислонился сервант со сдвижными стеклами, друг на друге стояли перевёрнутые стулья с вытертыми шёлковыми сиденьями, была пара кресел, на одном высились стопкой пустые коробки изпод сигар, у стены стояли лыжи, ещё что-то… Всякий раз, когда он входил сюда, внутренность этого помещения напоминала ему вагон чехов, с которыми он доехал до Иркутска, даже пол был, как в вагоне, выстлан длинными нестругаными досками, и он был готов услышать голоса Вацлава и Войтеха; вспоминался вкус «Бехеровки», которой у них, кстати, не оказалось, но оказался спирт с «ромашкой».
Не было только роялей.
Александр Петрович подошёл к стене под окошком, сдвинул в сторону деревянный ящик, под ним оказалась сбитая из коротких неошкуренных обрезков крышка, он поднял и вытащил из небольшой ямы засыпанный песком холщовый мешок. В мешке лежали несколько мешочков поменьше, в них хранились золотые монеты царской чеканки и бесформенные переплавленные слитки. Он вытащил мешочки и достал последний; на дне приямка лежала английская ручная граната и заряженный, завернутый в клеёнку и промасленную тряпку армейский «вальтер».
Александр Петрович раскрыл саквояж и положил туда один из мешочков.
На пристани у Яхт-клуба он рассчитался с лодочником и пошёл на Диагональную.
В магазине на стеклянной двери висела табличка «Закрыто» на русском и китайском языках. Он нажал на звонок, и дверь открыл сам Антошка.
— Входите!
Дочь Толстого Чжана накрыла чай, как-то странно посмотрела на Александра Петровича и вышла из конторки, ему показалось, что она была смущена.
«Что-то тут не так! Вчера она говорила мне о том, какой у меня «хороший и красивый сын», про которого она не должна ничего знать, а сегодня прячет глаза!»
— Вы уже знаете новость? — спросил Антошка.
— Нет! Какую?
— Красная армия начала наступление на Маньчжурию!
— Откуда это известно?
— Об этом говорят все радиостанции!
— Советские? Так врут, наверное!
— Я же сказал — все, которые можно слушать здесь! Хотите, мы вас спрячем, а потом переправим на юг?
— Надо подумать, я так сразу не готов!
Антошка открыл мешочек и глянул в него:
— Когда будете готовы, возьмите себе сколько нужно, там ещё должно быть много!
— Хорошо, спасибо, а я могу вас спросить?
— Конечно!
— Вы помните моего сына? Вы встретились с ним на том берегу Сунхуацзян много лет назад и передали мне через него записку. Он у вас был? Вы с ним виделись после этого? Вы или ваш брат, Толстый Чжан?
Если бы Александр Петрович знал китайцев не так хорошо, он бы поверил отрицательному ответу и каменному лицу Антошки, но он их знал.
На обратном пути он не мог отделаться от мысли, что в делах китайских подпольщиков может оказаться замешанным его сын.
Асакуса дозвонился до Номуры и пригласил приехать на короткое совещание и когда тот приехал он без долгих вступлений сообщил ему о нападении СССР и сказал:
— Пока суд да дело, надо вычистить город от всех подозрительных лиц, включая тех, кто не сдал радиоприёмники и слушает «Отчизну», нам удар в спину не нужен, и не стесняйтесь в средствах. Приступайте сегодня ночью…
Александр Петрович увидел, как Номура закрыл дверь в кабинет Асакусы.
— Генерал на месте? — спросил он.
— На месте, но скорее всего, ему сейчас будет не до вас… — выдохнул Номура и торопливым шагом пошёл к лестнице.
Александр Петрович постучал:
— Разрешите, господин генерал?
Асакуса стоял возле радиоприёмника.
— Немного не ко времени, но заходите, если коротко! — ответил он и убавил громкость. — Вы слушали сегодня новости, господин полковник?
— Нет, ещё не успел…
— Значит, вы не знаете?..
— Что-то серьёзное? — притворился Адельберг.
— Серьёзное!!! — У Асакусы был раздражённый вид, и, по мере того как он говорил, он раздражался всё больше, и Адельберг это видел. — Вы!.. Вы подготовили документы к уничтожению или ещё готовите?
— Я думаю, господин генерал, сегодня-завтра я успею!
— Лучше успейте сегодня! Когда вам понадобится машина, вывезти?
— Вы думаете, моего камина не хватит?
— Всех простых жгите в камине, а тех, кто имел к нам практическое отношение, необходимо вывезти!
— Куда?
— Ваша задача — всё подготовить! Всё! Больше вас не задерживаю! Не успеете, сами потом будете жалеть! — Тон Асакусы был жёсткий. Александр Петрович его таким не помнил, он вышел из кабинета и подумал: «И слава богу! Видно, я ему больше не понадоблюсь!»
Он шёл с Больничной на Таможенную, из японской военной миссии в 3-й секретный отдел БРЭМ, и всматривался в город. Сегодня утром, 9 августа, СССР взломал границы Маньчжурской империи, а в городе как будто ничего не изменилось. Так же шли люди, бегали дети; на набережной сейчас, скорее всего, становится все больше и больше народу, потому что день обещает быть жарким, так же ездят авто, и всюду, ему казалось, разлито спокойствие и беспечность.
«Но ведь — война! И ничего не происходит!..»
Он вспомнил, как в начале 1938 года они с Анной решили переехать в Шанхай, но Сашик упёрся и отказался уезжать, а он тогда так и не смог раскрыть его причин, и все были вынуждены остаться. Сейчас стало понятно, что причины были, и серьёзные, если Сашик, как и он, общается с Антошкой, а может быть, и не только. Всё, время пришло, надо поговорить с ним, пока поезда ещё ходят на юг. А японцы в этой войне, скорее всего, окажутся бессильны. «Сколько войнам ни громыхать, а конец вот он, близок!» Для него эта война будет четвёртой, и ему приход в Харбин Советов не предвещал ничего хорошего.
В кабинете Александр Петрович стал забирать со стеллажей коробки с картотекой и папки с документами и бросать их в обширную пасть камина. Камин был уже полон, плотно подшитые папки разгорались плохо. Александр Петрович сел за стол и раскрыл одну.
«Сорокин Михаил Капитонович», — прочитал он. — Так я и не спросил его, как он тогда от чехов сбежал, или они его сами отпустили?»
— Александр Петрович! — вдруг услышал он и поднял голову, в дверях стоял запыхавшийся Сорокин.
— А! Михаил Капитонович! — Он почему-то даже не удивился и поднял папку обложкой к вошедшему. — А я вот как раз думаю, куда её!
Сорокин стремительно подошёл к Адельбергу, взял из его рук папку и, не глядя на обложку, бросил в камин.
— Можете не верить, но новость — плохая!
— Что такое? Да вы не волнуйтесь, присядьте вот! — И Адельберг показал на стул.
Сорокин сказал ему об объявлении войны. Адельберг выслушал молча, и Сорокин, не дождавшись реакции, ушёл.
Оставшись один, Александр Петрович решил по-своему выполнить приказ Асакусы, он решил уничтожить весь архив 3-го отдела. В большом архиве БРЭМ были дела на всех живших в Маньчжурской империи русских, вот пусть они там и остаются, а в его архиве — только те русские, которые интересовали японцев весьма специфически, и советские органы контрразведки быстро со всем этим разберутся, и будет много бед. Поэтому он решил не разбирать его, а уничтожить до последнего листочка, вот только бы камин не подвел. Одновременно он думал о сыне и вспоминал некоторые странности его поведения. Из любви к нему он принимал их за причуды молодости, и тут ему на ум пришёл Коити Кэндзи. Он вспомнил давний разговор с Асакусой, когда тот сказал, что Сашик скомпрометирован, а его друг Коити оказался офицером разведки и подчинённым Асакусы, и всё стало ясно. Стало ясно, что Сашик был у японцев в разработке, но… если Сашика разрабатывали японцы, то они могли использовать его против китайских подпольщиков, значит, должен был пострадать или быть перевербованным Антошка или его брат, но они как работали, так и работают, и совсем не на японцев. Значит, нет: Сашик, общаясь с китайцами, не был завербован японцами, а благодаря его оплошности — Адельберга-младшего — японцы завербовали его — Адельберга-старшего. Тогда, если следовать логике, Сашик, сотрудничая с китайцами, на самом деле работает на Советы, и он им нужен не в Шанхае или в Австралии, а здесь, в Харбине! Тут Александр Петрович вспомнил, что с марта, а может быть раньше, Сашик вдруг стал интересоваться его делами в БРЭМ.
«Сашик! Сашик! — с горечью подумал он. — А Анни сказала, что «хорошо, что ты будешь служить у японцев! Больше будем знать!» Всё! Надо уезжать, срочно… Только достать…»
Он затолкал в уже полный камин последние папки и плеснул керосину из лампы.
«Надо уезжать! Сашика с собой! Чего бы это ни стоило! Прочь от всех разведок! Мать уговорит. Надо только достать тайник!»
Сорокин вышел от Адельберга и пошёл в сторону Соборной площади. По пути к нему присоединился неприметный человек и несколько шагов шёл рядом. Сорокин кивнул, человек отстал, перешёл на противоположную сторону Большого проспекта и сел на пассажирское кресло припаркованной в нескольких десятках метров от здания БРЭМ автомашины.
* * *
Михаил Капитонович ехал в Фуцзядянь.
«А правильно, что я промолчал Асакусе про Мироныча? — Этот вопрос уже сутки сидел у него в голове. — Или нет? И зачем я туда еду?»
Он был уверен, что должен это сделать, но боялся думать, что из этого выйдет. То, что его не сведут с советской разведкой, ему было ясно как божий день, но тогда зачем он едет в Фуцзядянь? Даже если китайские подпольщики именно там организовали базу для советских разведчиков. А где же ещё?
А если сведут, — что он им скажет?
«Надо подумать спокойно! А то я чегото разгорячился!»
— На Шестнадцатую!
Всю «весёлую» Шестнадцатую, почти сплошь застроенную публичными домами, Сорокин прошёл пешком, он не оглядывался, не принюхивался — не «водил носом», а только следил глазами.
Он шел немного покачиваясь, как ходят не очень трезвые люди, на его лице была блуждающая улыбка человека в предвкушении… а сквозь прищуренные веки он осматривал всех, кто стоял, сидел, шёл и ехал. Он видел, как, поймав его взглядом, начали шевелиться китайцы: точильщики, зеваки, продавцы зелени, вон один кивнул мальчишкепомощнику, и тот сквозанул в переулок, повернул на параллельную Пятнадцатую и побежал к Сунгари.
«Лопухи!» — подумал он, перешёл с середины улицы на правый тротуар и дошёл до заведения мадам Чуриковой. На ходу, незаметно вытащил из кармана набор отмычек, выбрал нужную и, не задерживаясь у двери, быстро открыл и растворился в тёмной прихожей.
Внутри огляделся — всё было на своих местах. Он подошёл к ближнему вазону с большим фикусом и дотронулся до земли — земля была сырая. «Поливали! Для кого же она бережёт это заведение, неужели для советских?» Он поднялся на второй этаж и зашёл в кабинет с английским камином. На часах с лисьей охотой было двенадцать.
«Зачем я здесь?» — подумал он, ответить не смог и, не раздеваясь, завалился на широкую, с пружинным матрасом кровать.
***
Номура заканчивал совещание с начальниками районных полицейских управлений и руководством отделов жандармерии:
— …Теперь нам стесняться нечего! Нечего было стесняться ещё несколько месяцев назад, 5 апреля, когда Советы в одностороннем порядке разорвали договор о ненападении, но мы проявляли должную выдержку и терпение. А теперь, когда они напали на нас, нам, повторяю, стесняться нечего. Поэтому приказываю: всех наличных людей разослать по городу. Особенно в нашем поле зрения должны оказаться Новый город, Пристань и Мацзягоу; всякими там Чэнхэ, Гондатьевками и Нахаловками мы займёмся на втором этапе. Красных собак и сочувствующих, так называемых оборонцев, сначала надо выявить среди тех, кому мы доверяли! Всех! Понятно? Привлечь всю агентуру, дворников, извозчиков, рикш, водителей такси, банщиков, продавцов бузы и уличных разносчиков, а главное, соседей — через стенку лучше слышно. Все адреса, — и он указал пальцем, — вот на эту карту! По адресам пойдём сегодня ровно в полночь, под контроль взять следующие…
— Степан! — Переводчик, только что переговоривший с запыхавшимся китайским мальчишкой, вошёл в комнату. — Мальчишка сказал, что на Шестнадцатой появился один человек.
Степан и Сергей Миронович смотрели на карту, Степан оглянулся:
— А она что, всегда пустая?
— Нет! — Переводчик занервничал. — На этой улице всегда много народу, там много проститутских домов, но мы многих знаем, мы и этого человека знаем, он здесь появлялся и день назад, но тогда ещё не было этого. — И переводчик кивнул на Мироныча.
«Интересный переводчик! — Степан оторвался от карты. — Слово «проститутка» знаем, а «публичный дом», от слова «публика», не знаем! Мэй ёу фанцзы!»
Но вслух спросил:
— Если знаете, скажи, что за человек?
Переводчик вопросительно посмотрел на улыбающегося Мироныча. Степан увидел этот взгляд и твёрдо сказал:
— Говори!
Переводчик начал описывать человека…
— Ё-маё! — Мироныч всплеснул руками. — Так это Сорокин Михаил Капитонович! Чё я говорил, Фёдорыч? Найдёт он меня!
Степан отпустил переводчика.
— Как думаете, что он будет делать, а, Сергей Мироныч?
— Я ж говорил, что спрашивал его, будем вас брать или не будем, он прямо ничего не сказал, тоже ведь понимает, какая скоро будет власть, а то бы уже…
Степан оставил Мироныча одного, вышел из комнаты и спросил у переводчика:
— Где он сейчас, этот человек? Он один?
— Видели его одного. Он в заведении мадам Чуриковой, последний дом на Шестнадцатой, к нам самый ближний, через дорогу.
— Сможете проследить, когда он выйдет, и вести его до конца?
— Надо спросить!
— Спроси, только быстро.
Сорокин очнулся оттого, что пот заливал глазницы. Он попытался разлепить веки, но пот стал разъедать глаза, он рывком сел на кровати, схватил край простыни и промокнул лицо.
«Чёрт! Как это я разоспался? Хотел полежать-подумать, а получилось, что полежал-поспал!»
Он глянул на часы, было шесть часов сорок две минуты.
«Надо бежать, освобождать… — Он осёкся. — Кого освобождать? Мироныча? Или японца? Чёрт, совсем запутался!» Он обмахнулся краем простыни и почувствовал головную боль.
«Ведь знаю, что спать на закате — плохо!»
Он встал, встряхнулся, крутанул руками и снова глянул на часы.
Все мысли, с которыми он сюда шёл, вернулись.
«Если Мироныч где-то рядом и китайцы довели меня сюда, значит, они всё это уже обсудили; я проспал около трёх часов; они расставили свою наружку и поведут меня дальше!» Он потёр виски, понимая, что, приехав сюда, сам создал задачу, ответа на которую пока не придумал, поэтому не знал, как поступить.
«Если я пойду в особняк, они меня туда и доведут. При этом они сами вышли именно на этот особняк, значит, ктото навёл, не зря же они сидели на чердаке? Где Асакуса мог ещё передерживать Юшкова, я не знаю. Значит, можно допустить, что они держат под контролем все конспиративные квартиры японцев, но это невозможно по двум причинам: наверняка у них нет такого количества людей или надо, чтобы в миссии работал их человек, который это всё знает. Таким человеком может быть только сам Асакуса. Значит, это невозможно. Значит, они шли по интуиции и отталкивались от скудной информации, полученной, скорее всего, случайно. Тогда, получается, что, если я доведу их до особняка, они его в осаду точно возьмут. Наступление красных началось сегодня! Сколько они будут наступать до Харбина, сколько японцы смогут сдерживать их наступление? Вопрос!»
Он подошёл к окну в сад.
«А тогда так — я не пойду в особняк сразу, а сначала пойду к Асакусе. Пусть ведут до миссии, они и так знают, где она находится. Понятно только, что с Юшковым у Асакусы тоже только два варианта: вариант первый — переправить на юг, а потом в Японию, но для этого есть японец, этот, как его, — Кэндзи. Вариант второй — ликвидировать, и концы в воду! А вот это для меня интересно! Только пока не помогать им, а дальше будет видно! А Мироныч пусть посидит, ничего с ним не случится, он им нужен, чтобы толковать мои действия!»
Сашик подошёл к тумбе и, как бы устраиваясь около неё, осторожно осмотрелся. Пока шёл, он оглядывался и смотрел в витрины магазинов на всём протяжении пути с работы, но никого не увидел.
На часах было шесть сорок семь. До выхода Муры оставалось ещё минут пятнадцать—двадцать. Он решил, что просто так стоять нелепо, и прошёлся взад и вперёд по тротуару. Он не увидел за спиной Степана, Ванятку или Коити Кэндзи и успокоился.
«В конце концов, я же не совершаю никаких шпионских действий, просто жду свою девушку».
Было уже семь, но Мура ещё не выходила. Он знал, в каком окне она может появиться, чтобы махнуть ему рукой, а она взяла и только что вышла.
Она шла, как всегда, лёгкой походкой, покачивая висящей на локте сумочкой, глядя на Сашика, и улыбалась ему.
— Привет!
— Ты сегодня просто воздушная! — сказал Сашик, и они взялись за руки.
Это уже вошло в привычку — провожать Муру после смены домой. Они ходили пешком и только изредка, когда была непогода, садились в автобус или в машину.
— Ты слышал новость? Красная армия начала наступление! — заглянув в глаза, тихо спросила Мура. Они уже прошли Соборную площадь и вышли на Старохарбинское шоссе.
Сашик остановился. По поведению японцев, которые сегодня работали несосредоточенно и всё время парами или тройками выходили из кабинета покурить, он понял, что их чтото взволновало, но после известия о какойто страшной американской бомбардировке такое поведение было понятно, и он перестал обращать на них внимание.
Вообще последние дни: 6-е, 7-е, 8-е и сегодня — были необычные. Он встречался с советским разведчиком, тот долго ничего не говорил про задание, но сегодня сказал и попросил прислушиваться к разговорам отца, вдруг он упомянет Юшкова Эдгара Семёновича, и показал его фотографию. Сашик ещё подумал, что, может быть, и Муре приходилось слышать эту фамилию или имяотчество, например по телефону, но решил, что задаст ей этот вопрос, когда они придут домой.
Он остановился.
— Ну что ты? — Мура потянула его за руку. — Этому же радоваться надо! Скоро наши придут. Что ты встал как вкопанный? Отомри? — Она была весёлая и улыбалась.
«Вот так! Значит, скоро все начнётся!»
Он ждал этого момента и боялся его.
Все их разговоры со Степаном его очень волновали и часто расстраивали. Он не чувствовал, что советский разведчик ему доверяет. Он уже перестал думать, что это просто такая манера у них, ведь он помнил, как с ним общался Сергей Петрович Лапищев, сначала осторожно, потом немного иронично, а потом — запросто, как со своим.
Для Сашика был главным и нерешённым вопрос: что будет с его семьёй, когда Красная армия будет здесь? А в том, что она придёт в Харбин и выгонит японцев, он не сомневался. Однако у него пока не было удобного случая завести об этом разговор. Но он радовался за Муру. Все семь лет, сколько они были знакомы, он за неё боялся, с самого того момента, когда Лапищев предложил ему взять её на связь. А у Муры все получалось легко, она выполняла несложные задачи: прислушиваться к разговорам по такомуто телефону или по такомуто — всё точно запоминала и передавала Сашику. Только всё изменилось в этом феврале, когда начала работать радиостанция «Отчизна». Его вызвали на встречу, Сергея Петровича в Харбине уже давно не было, и представители советской разведки часто менялись. Сашику было сказано, что он должен сообщать, о чём говорят на работе его коллеги-японцы, а кроме того, получать пакеты от Муры и передавать их через известные ему, заранее подготовленные тайники; что было в этих пакетах — Мура Сашику не говорила. Один раз он спросил её, но она улыбнулась и сказала, что, конечно, она ему всё расскажет, но потом. Так что сейчас, с этой новостью, у него появилась причина волноваться и радоваться одновременно, по крайней мере для Муры всё скоро должно закончиться! И тогда он будет спокоен хотя бы за неё.
Они вошли в дом Муры, она, не включая свет в тёмном коридоре, повернулась, обняла Сашика и поцеловала, потом скинула туфли и сказала:
— Не включай свет, хорошо? Я пойду поставлю чайник. Пусть так будет, как будто уже ночь.
Сашик прошёл в комнату и сел на диван.
— Да, — прокричала она из кухни, — ты меня спрашивал о каком-то Эдгаре Семёновиче! Вчера так одного назвали с телефона 4683, а звонили на телефон 9802.
Ванятка открыл дверь «Енисею» и вышел из комнаты.
— Что-то срочное? — спросил Степан.
— Я думаю — да!
— Садитесь, переведите дыхание!
— Был звонок, — начал «Енисей» на ходу, — и названо имя и отчество, Эдгар Семёнович! — Он сел. — Редкое сочетание, я в Харбине таких никогда не слышал.
— Действительно, редкое! — В голосе Степана «Енисею» послышалась радость. — А можно выяснить, где установлены эти телефоны?
— Наверное, да! Я этим никогда не занимался!
— Я не спрашиваю вас, откуда эта информация, но надо бы постараться!
— Хорошо, завтра утром,когда кончится комендантский час… я встречусь… я постараюсь!..
⸺ Постарайтесь , это очень важно!
Пять крытых грузовиков встали вдоль обочины Старохарбинского шоссе, откинулись пологи и задние борта, и на проезжую часть спрыгнули несколько десятков китайских полицейских.
В голове колонны стоял чёрный «форд», из которого вышли Номура и два офицера жандармерии.
Номура посмотрел на часы:
— Ноль-ноль! Пора! Скажите вашим подчинённым, чтобы смотрели на частоту, на которую настроены радиоприёмники. Их станция работает на частоте…
Офицеры пошли к полицейским, построили их в две колонны и повели на поперечную улицу. Правая колонна шла по правому тротуару, левая — по левому. Около каждой калитки останавливались по двое полицейских. По сигналу двумя свистками они открывали калитки и заходили в сады.
Мура уже готовилась ко сну. Они с Сашиком успели только выпить чаю, и Сашик извинился и ушёл. Было обидно, но Мура всё понимала, тем более что скоро всё должно кончиться и они будут жить как нормальные люди, но все же было жалко, что он ушёл. Она включила ночник, проверила шторы, чтобы не было щелей, Сашик напоминал ей об этом каждый раз, «чтобы у полиции не было повода», уселась с ногами на диван и раскрыла книгу.
Она услышала два свистка, прозвучавшие далеко, со стороны шоссе, и сразу забыла. Полицейские проверки светомаскировки проводились несколько раз в неделю, поэтому и надо было закрывать шторы и проверять из сада, не пропускают ли они свет. Они проверили, когда она провожала Сашика до калитки.
Стук в дверь раздался неожиданно, Мура вздрогнула и машинально прикрыла полами сиреневого халата голые колени. Она секунду сидела, стук повторился, стучали сильно, так соседи не стучат, она встала и пошла открывать. По городу уже несколько недель ходили слухи об облавах и даже арестах.
На пороге стояли двое китайских полицейских, они ничего не сказали, отодвинули её в сторону, прошли в гостиную, потом в кухню и в спальню и увидели запрещённый после начала работы советской радиостанции радиоприёмник. Один из полицейских, несмотря на включённый свет, для верности посветил фонариком — серебристая планочка на круглой шкале настройки отсвечивала на упомянутых Номурой цифрах.
«Боже мой, а ведь Сашик всегда мне об этом напоминал и сам проверял…»
Полицейский позвал другого, указал ему пальцем на шкалу и серебряную планочку, тот вышел на крыльцо и трижды просвистел.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отошлите ссылку другу. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================