Змеи Гордынычи – кто кого?
Они стояли и молчали: Романов у калитки, Огнев на крыльце.
Марья по-пластунски уползла в дом, вскочила на ноги и забилась в дальний угол, крупно дрожа и чутко прислушиваясь к происходившему снаружи.
– Вечер в хату, Андрей! – весело поприветствовал своего премьера царь. Он был явно под градусом.
– Здрав будь, Святослав Владимирович.
Стальные волчьи глаза Романова сверкнули лютой злобой. Покачиваясь, он подошёл совсем близко. Чуть шевельнул винтовкой и спросил Огнева в лоб:
– Было?
Андрей поднял глаза в небо. Романов клацнул затвором.
– Зуши следит за ситуацией, – нашёлся Андрей. – Он, кажется, собирается забрать Марью.
– Вот как? Пока что я вижу, что её забрал у меня ты! И уже отутюжил. Ай-яй-яй, Андрей! Я тебе отдал свою дочку, а ты уводишь у меня жену? И за спину Зуши прячешься?
– Я её люблю!
– Люби на здоровье. Только ёжить её зачем? Это моя работа. Я её законный муж.
– Мужья и жёны, случается, разводятся. Если кто-то из них, например, изменяет на регулярной основе.
Романов переложил винтовку из руки в руку.
– Присесть не предложишь?
– Вот ступеньки.
Романов опустил винтовку, Андрей сбежал вниз и ударом ноги выбил её из рук непрошеного гостя, а затем в долю секунды схватил оружие и выбросил его за забор. Захлопнул калитку и запер её, нажав на какую-то кнопку. Потом подошёл к Романову, сграбастал его за шиворот и тряхнул так, что у того мотнулась голова и лязгнули зубы.
– Ты, гад, весь из себя женатый, разве не ходишь регулярно налево? А она не ревёт по этому поводу в три ручья? Но некому защитить её и набить твою сытую, наглую физию!
– Э-э-э, царскую физию бить никому не дозволяется! Хорошенько подумай, Андрей.
– И не собираюсь.
Романов плюхнулся на крыльцо. Достал из внутреннего кармана фляжку, зубами вытащил пробку, отхлебнул. Протянул Андрею. Тот взял, сделал глоток. Романов спрятал питие и спросил, сощурив глаза:
– Чем конкретно докажешь мои якобы измены?
– Есть видео!
– Даже так! И кто его состряпал?
– Это никому не известно. Но увиденного хватило, чтобы под ногами Марьи натекла лужа слёз.
Романов схватил себя за голову и стал раскачиваться.
– Зачем, Андрей? Зачем ты встал у меня на пути? Что лично тебе я плохого сделал? А-а, понял, ты строишь из себя рыцаря Прекрасной дамы?
– А если да?
– У тебя есть законная супруга! Моя доченька!
– Это было ошибкой с её и особенно с моей стороны. Нас без помех развели ещё год назад.
– Вот значит как. Втихаря бросил её. Согласен, это результат дурацкого сводничества моей жёнки.
– Ты, Свят Владимирович, ведь не любишь Марью. И никогда не любил! Отвали от неё!
– Нет!
– У тебя есть любовница! И не одна. Ты востребован.
– Чушь несёшь! Никого у меня не было и нет. На кой мне нужны чужие бабы, когда дома у меня – вечно сочная молодуха? Я не знаю, что там за измены зафиксированы, но всё это – чудовищная подстава. Продукт нейронки. Мне нужна только Марья! А ты можешь выбрать любую, и она побежит за тобой хоть на край света!
– Тьфу на всех. Это мне Марья нужна как воздух! Я без неё уже не смогу.
– Ага, распробовал, теперь за уши не оттащишь! Огонь в постели, правда?
– Я давно её люблю. Всю мою жизнь люблю, начиная с моста. И хочу ей счастья. И буду стараться в этом направлении. А с тобой она несчастна.
– А ты в курсе, что у нас с тобой есть соперник помогущественнее? Это Зуши. Ты уверен, что справишься с ревностью?
– Я не ревную к божественному. И Марья не вещь, а личность.
– Она всего лишь ребро мужчины. Моё ребро. И Бог всё время мне его возвращает. Потому что она мой трофей в очень большой игре и должна находиться при мне. Эта хитрюга расчётливо заводит меня своими выкрутасами, чтобы потом я на ней истощался.
– И как при таком истощении хватает сил на других? Неувязочка! Не зря говорят, сколько в мире людей, столько правд. И лишь истина одна – Божья. Но тебе, твоё царское высокомерие, эта истина, кажется, недоступна.
– Да что ты знаешь, Андрей! Вот ей вдруг стало на душе плохо, и что она сделала? Прыгнула к тебе в объятья! И ей стало хорошо. А сколько раз по её вине мне становилось плохо? И да, я мог завести себе простую земную бабёнку без всяких затей, которая стала бы для меня комнатой психологической разгрузки. Но она бы для меня ничего не значила. Ну неинтересна мне ни одна после Марьи! Потому и не завёл!
– Разве не завёл? А видеоматериал говорит об обратном. Твои измены – причина огромных страданий Марьи.
– А мои страдания из-за её взбрыков не в счёт? Я тебя, Андрюша, прикончу! Ты посмел на мою жену залезть! На царскую собственность!
– Здесь дремучий лес. Ты находишься на моей земле.
– Ага, царю угрожаешь? Да я тебя казню!
– Тогда видео с твоими амурами будет выложено на всеобщий обзор! Как дама твой жезл и так, и эдак обслуживает, а ты, котяра, издаёшь характерные звуки. И это в стране, которую ты привёл к Богу и приучил к целомудрию! Твоё лицо там очень хорошо просматривается.
– Ага, надвигается дворцовый переворот! Это ваш с Радовым заговор?
– Это твой, Романов, беспредел. Вседозвол! Думаешь, нет на тебе управы? На всех есть, и на тебя найдётся.
За забором раздался топот тяжёлых ботинок. В калитку постучали. Огнев взлетел, гостей оглядел. Увидел трёх особистов и пилота.
– Андрей Андреевич, мы охрана Святослава Владимировича. Откройте, пожалуйста.
– Да-а-а, господа офицеры, что ж вы так легкомысленно царя в лесу потеряли? Да ещё и не вполне трезвого? Вы можете сейчас его забрать и увезти в Москву?
– Без его приказа – никак!
– А моё слово как второго человека в государстве ничего не значит? Везите его к Аркадию в клинику, пусть прокапает его!
– А нам потом обвинение по статье?
Пока Огнев препирался с офицерами, Романов взбежал по ступенькам, вошёл в дом и закрылся изнутри на щеколду. Марья сидела у стола и смотрела злополучное видео.
Романов схватил ноутбук, минут пять пялился в него, потом изо всех сил жахнул его об угол изразцовой печи.
– Ну, привет, блудница. В глаза мне смотри!
– У тебя нет глаз! – тусклым голосом ответила она.
– Как нет?
– У тебя гляделки. Ты мне больше не муж. И не надо тут!
– Официально я твой муж. И сейчас отволоку тебя в вертолёт и отвезу домой.
– Я подаю на развод!
– Прямо тут? В лесу? На пеньке заявление будешь писать?
– Будь мужиком, исчезни, Романов. Всё, что имеет к тебе отношение, ко мне больше отношения не имеет.
Романов сел на кровать, подтянул к себе стул, на котором она сидела и развернул её к себе. Она с отвращением отдёрнулась от него.
– Марья, то видео – грязный фейк. И я доберусь до его изготовителя и заказчика. Я тебе не изменял. Честное слово. А ты?
– Что?
– Ты с Андреем в шашки играла, что ли?
Она сникла.
– А-а-а. Смутилась, святоша. Именно ты мне изменила с Огневым. Количество и качество уже не имеет значения!
– Романов, я ж не против, проказничай себе и дальше. Просто каждый из нас теперь пойдёт своей дорогой. У меня нет к тебе никаких чувств, правда. Ни добрых, ни злых. Зачем тебе скандал? Давай разбежимся по-мирному. Я к тебе отношусь с почтением как к выдающемуся политическому деятелю последней эпохи. Ты уникум. Плюс ты видный мужчина в самом расцвете! Тебе очень идут твои вечные сорок лет! Любая молодая красивая женщина за счастье сочтёт стать твоей супругой. Да и зачем любая: у тебя уже есть проверенная подруга. Что касается нас с тобой, то так бывает: люди друг другу приедаются и расходятся.
– Но ты мне не приелась.
– Пустые слова. Дела говорят об обратном.
– Скорее, я тебе приелся.
Марья подняла голову и посмотрела в его глаза. Ей не хотелось знать, почему он ходит от неё налево, нет! Он был ей отвратителен, как склизкая жаба. Но Марья превозмогла себя. Она смотрела и погружалась. И читала его как чужого, впервые встретившегося ей человека.
Андрей стоял с той стороны двери и слушал. Когда наступила тишина, он встревожился. Постучал, спросил:
– Вы там живы?
Марья встала, подошла к двери и откинула щеколду. Вернулась, села на прежнее место. Андрей озадаченно постоял, переминаясь с ноги на ногу, потом отправился на кухню греметь сковородой, стучать ножом по дощечке, что-то мыть.
Романов взял Марью за руку. Она гадливо выдернула её. Он весело засмеялся.
– Марья Ивановна, за периметром нашей необъятной родины ужасающими катаклизмами стёрты с планеты целые страны. Не пострадала только Россия. Волосок не упал с головы ни одного россиянина. Народ наш ликует и поёт благодарственные псалмы Господу. Наше государство выжило. А мы, непосредственные участники спасательной операции, сидим тут и фигнёй маемся! Я готов простить твою измену, Маруня. Прости и ты меня – правда, хоть я тебе ни с кем и не изменял.
Он опять взял Марью руку. Она снова её отдёрнула, но уже не так стремительно. Романов засмеялся ещё веселее. Марья, наконец, отвела глаза в сторону.
– И что ты там внутри меня узрела, ведьмуля?
– Не что, а кого!
– Беса?
– Ты сам сказал.
– Мне теперь интересно, как мы с Огневым будем делить тебя? Его же от твоего сдобного тела теперь не оттащишь! Он, небось, уже и хату для ваших встреч прикупил! И юристов нанял насчёт нашего с тобой развода. Без меня меня развести захотели! Везде ворьё! Так и норовят стянуть, что плохо лежит. Жену у мужа из-под носа уводят.
– Ты в бреду, Романов? Забалтываешь тему. С больной головы на здоровую перекладываешь. Ну да, это же твой конёк!
Он хлопнул себя по коленям, встал, прошёлся, вновь закрыл дверь на щеколду. Андрей притих в кухне.
– Марья, я никогда в жизни не дам тебе развода, – громко и отчётливо сказал своим бархатным баритоном Романов. – Забудь! Это не обсуждается. А Огнева – так и быть, пощажу. Что случилось, то случилось! Мужик мужика всегда поймёт. Я тебя, Марья, не виню. Ты была в расстройстве чувств. Поддалась страсти – ну и ладно. Но ты мне стала невкусной после этого. Будешь жить в «Соснах» под усиленной охраной в абсолютном одиночестве. Я сажаю тебя под домашний арест. И больше к тебе не прикоснусь! Ты будешь доживать свой век, вспоминая сладкие часы своей любви с Андрюхой. А он будет трудиться на благо отчизны.
Марья рванулась к двери, откинула щеколду и бросилась вниз по ступенькам крыльца. Разбежалась по двору и взлетела. Легко перемахнула высокий забор, щётку ближайшего кедрача и взмыла в густую синеву вечернего неба.
Романов зашёл за ограду, поднял с земли винтовку, вскинул на плечо, удобно примостил её на плече, прицелился. Оптика поймала беглянку. Она была в байковой Андреевой рубашке, облепившей её тело. Стройные ноги красиво соединились какой-то греческой буквой. Руки она вытянула вверх в струнку. Он увидел, как она радостно смеялась, купаясь в струях тёплого воздуха. Ему вдруг показалась на миг, что там, в небе, – не ранившая его так больно Марья сегодняшняя, а тогдашняя Марьюшка, соседская девочка-сиротинка.
Но палец уже нажал на курок. Пуля наткнулась на ветку, срезала её и на микрон изменила траекторию. Плюс добавился аэродинамический снос свинца боковым ветром. Романов точно знал, что пуля не тюкнула её. Но Марья камнем упала вниз.
Они искали её всю ночь: Романов, Огнев, трое офицеров и пилот. Святослав окончательно протрезвел и в полной мере осознал масштаб ужаса, который собственноручно учинил.
Огнев ни слова упрёка не сказал в его адрес. Он только мычал, как раненый бык. Крупные детские слёзы то и дело застилали ему глаза. Он вытирался рукавом, как давеча делала это Марья.
Романов молчал. У него всё нутро горело, словно облитое кислотой. Он хотел упасть и умереть! Но сперва надо было отыскать её. Живую или мёртвую.
Они разбились на три пары и прочёсывали лес примерно в той стороне, где она летала. Оставляли метки на деревьях жёлтой сигнальной лентой, чтобы не заблудиться в тайге. С рассветом дело пошло веселее.
Они осматривали все встречные углубления, ямы и овражки, буераки и поваленные стволы. Спугнули тучу зайцев, лис, барсуков, волков и даже пару медведей. Звери поскорее улепётывали от вооружённых мужчин куда подальше. Исцарапанные, в ссадинах и кровоподтёках, в изодранной одежде, голодные поисковики шли, как танки, и в головах их стучала только одна мысль: найти!
Внезапно раздался крик пилота:
– Все сюда! Она тут!
Романов, исхлёстанный хвойными лапами, примчался на зов первым. Марья сидела на пригорке под громадным кедром и лущила шишки, коих тут валялось видимо невидимо. Её атласные коленки были живописно разрисованы царапинами, лицо исколото хвоей. Щека алела порезами. Видимо, неудачно приземлилась – ободралась о ствол.
Романов схватил её на руки и стал осыпать поцелуями. Она не вырывалась. Офицеры деликатно отвернулись и стали набивать карманы орехами, вылущенными Марьей за много часов ожидания верной смерти.
Романов нёс её на заимку, дрожа от усталости, но передать драгоценную ношу кому-то не захотел. Она уснула на его плече и всю дорогу спала, чуть посапывая.
Огнев на обратном пути убирал сигнальные метки, чтобы не тревожить ими таёжную живность. Когда компания вернулась на заимку, то от усталости в полном составе повалилась кто куда и уснула богатырским сном.
Народ очнулся утром следующего дня, разбуженный заливистым смехом Марьи. Она обходила спящих и хохотала, как подорванная. Мужики сперва недоумевали, с чего бы такая весёлость. А потом глянули друг на друга и разулыбались. Уж больно уморительными были их физиономии, словно после кулачного боя.
Романов в это время вернулся с винтовкой. Народ заволновался. Но его величество спокойно изрекло:
– Господа, вчера произошло некое недоразумение на нервной почве. Кто что видел и слышал, прошу мне рассказать.
Никто ничего не видел и не слышал. Даже выстрела. На том дело и кончилось.
Романов велел Марье переодеться в своё платье, вскинул её себе на плечо, подхватил корзинку с черникой и понёс всё это добро к вертолёту. Вскоре винтокрылая машина улетела.
Андрей растопил баню, вымылся, достал бутыль ягодной настойки и выдул её до дна, закусывая вчерашним ужином.
Через три дня он был уже на работе, – как всегда, спокойный, деловитый и ответственный. С подсохшими корочками на месте царапин. Точно такими же граффити было украшено лицо и Романова.
А Марья действительно оказалась под домашним арестом.
Охранники вежливо объяснили ей, что хозяин строго-настрого запретил им выпускать куда-либо хозяйку. Зая забрала к себе будущую невестку Любашу в свой дом с золотой лепниной, чтобы пылинки с девочки сдувать, и та даже стала называть её мамой как будущую свекровь. Они ходили вместе на примерки и по магазинам, готовясь к свадьбе.
Лейле вход в поместье тоже не дозволялся, Карловна хворала и была помещена Романовым в клинику, где скоро тихо угасла и была похоронена медперсоналом. Броня укатила на юга со своим мужем Арнольдо.
Романятам отец без всяких объяснений скомандовал как отрезал: «Мать не посещать. Она наказана за дело. Такова моя воля. Иначе лишу наследства! Я вас породил, я вас и убью!» Они всегда беспрекословно ему подчинялись. Сделали это и сейчас.
Марья спала целыми днями или плакала. Она пыталась связаться с Зуши и узнать, почему он её не забирает. Но всегдашний её заступник не отзывался. Ночами Марья летала над озером и возвращалась, хотя её много раз подмывало сигануть с верхотуры в воду и не выплыть. Но мысль о безобразно раздутых трупах утопленников отвращала её от этой затеи.
Вскоре она привыкла к заточению. Начала писать роман, и творческий процесс внезапно её захватил, да так сильно, что она перестала спать ночами. Проговаривала диалоги, испытывая разнообразные гаммы чувств своих героев. Смеялась и горевала с ними. Танцевала, пела, кружилась, обнималась с воображаемым персонажем, вышагивала километры по дому или вальсировала из комнаты в комнату. Книга двигалась быстро, авторша едва успевала отстукивать на клавиатуре строчки, абзацы и страницы. Когда днём забывала поесть, то наваливалась на холодильник ночью.
Зая забегала ненадолго с пакетами и корзинками еды, украдкой передавала приветы и пугливо смотрела на углы, боясь камер слежения. А Марья этим самым углам показывала фигу и презрительно плевала в их сторону.
Через два месяца книга была готова. Шум и гам в мыслях, вызванные воображением, утихли. Наступила тишина.
Марье необходимы были живое общение и чьи-то добрые глаза, которые могли бы прочесть её произведение и дать оценку. Но через некоторое время сама перечла свой труд свежим глазом.
История о чистой любви, её крахе и новом чувстве, написанная комическим языком, пересыпанным дурацкими неологизмами, шутками, метафорами и сравнениями, сдобренная игрой слов и многозначительными намёками, захватила Марью так, что она забыла, что сама сочинила этот опус. Выправила все ошибки и огрехи, подкорректировала стиль, сгустила краски.
И куда теперь всё это девать? Интернет отключён.
Понятно, Радов – под колпаком у Романова и типа искупает своё сочувствие Огневу абсолютным подчинением царскому величеству. Поэтому он не позволит книге просочиться за ворота. Зая запугана. Антоныч – на стороне хозяина. Бесстрашная Карловна помогла бы, но ушла туда, откуда не возвращаются.
Дети воспитаны в безропотном послушании папочке. Ни один не проник через потайной лаз, чтобы принести ей горстку душевного тепла. «Как мать я – полный банкрот. Воспитала чёрствых эгоистов. Так мне и надо!» – ядовито думала она. И саркастично улыбалась.
Огнев от неё отсечён навсегда и более не посмеет слово поперёк царю сказать.
Меркина? Да! Но как передать ей копию книги, чтобы она могла прочесть, высказать претензии или замечания, а потом переслать в какое-нибудь издательство?
Марья в полной мере ощутила тотальное своё одиночество. Думала: вот так этот жук решил её умучить! Тогда почему не разрешил помереть ей в тайге? Было бы романтично, по крайней мере... Сопровождение и Огнев даже не пикнули бы о том, что муж прикончил неверную жену из оптической винтовки.
Иногда она представляла себе, как он спит со своей любовницей, как ужинает с ней, разговаривает, шутит, а та подобострастно регочет. И такая дурнота на неё наваливалась!
Ей хотелось взять ведро сажи и заляпать историю их с Романовым отношений.
И всё же она подбадривала себя тем, что ей всё-таки легче, чем было бедняжкам царским жёнам в старые времена, коих замуровывали в башни, в темницы, отправляли на строжайшее послушание в дальние монастыри. А Марье можно бродить по усадьбе, спать сколько хочется, есть в любое время. Плюсов море. Опять же алабаев ей оставили, хотя пуму Любочка забрала.
Марья осознала, что грех прелюбодеяния навис над ней тёмным облаком и придётся ей это нарушение искупить. Поэтому, видимо, Зуши её, осквернённую и нераскаянную, и не забрал – из-за этого тяжкого греха.
Ей надо обязательно пострадать как можно сильнее, чтобы болью очиститься, не попасть в ад и не пересечься там с Романовым, которому дорога неминуемо выложится в пекло.
Время летело. Марья перестала гулять. Потом ей расхотелось есть. Заины продуктовые тормозки оставались нетронутыми. Когда она мылась в душе, то легко могла пересчитать свои рёбра. Ежедневно, лёжа в постели, она читала жития пророков, мучеников и праведников, Евангелия, акафисты и псалмы, заливалась слезами, молилась, и ей становилось воздушно.
«Ура, кажется, я скоро – того!», – вяло радовалась она тому, что сутки прошли, а она опять ничего не ела.
В один из дней, к своему удивлению, она обнаружила, что её почта разблокирована. Не медля ни секунды, превозмогая головокружение и дрожь во всём теле, она загрузила свой роман и переслала его Меркиной с просьбой прочесть и, если это не полная фигня, отправить в издательство. Скинула ей на карту круглую сумму. Вот это была удача! Потому что сразу после слова «Отправлено» почта снова была заблокирована.
Она лежала в предсмертном забытьи, когда услышала громкий вскрик Ивана: «Мама, что с тобой?» Сын явился к ней, нарушив запрет отца, увидел перед собой мать в виде мумии и содрогнулся от ужаса.
Немедленно на рысях прилетел Аркадий и забрал её в клинику. По дороге позвонил Романову и покрыл его трёхэтажным матом, называл извергом и чёртом.
Марья пролежала в больнице три дня, потом вылезла в окно, слетела вниз. Шатаясь от слабости, вызвала такси и поехала в «Сосны». Всё дело было в прекрасных снах, из которых её грубо выдернули, и ей мучительно хотелось обратно. И ещё она решила, что достаточно помучилась и искупила совершённое ею зло, и теперь её небесный покровитель просто обязан забрать её.
“Зуши, вырви меня отсюда скорей, как морковку с грядки, а то я тут зажилась", – просила она.
Такси доставило её в поместье, когда там под открытым небом праздновалась свадьба младшей дочери с Петей Антоновым. Марья в больничном халате, похожая на сломанный одуванчик, появилась на дорожке. Издалека приветливо всем улыбнулась, помахала рукой и ушла в дом, где в дальней пустой комнате у неё было свито гнёздышко.
Легла в постель, укрылась и уснула, предварительно закрыв дверь на ключ и повернув бороздку его так, чтобы снаружи невозможно было дверь открыть.
И уже погрузилась в тот самый прекрасный сон, когда его грубо нарушил шум. Дверь выламывали. Бухали удары. Раздался хлопок! Вбежали Иван и Аркадий, за ними потянулись один за другим перепуганные дети. Зятья и невестки постеснялись войти и остались в холле.
– Мамочка, ты умираешь? – услышала она как из-за слоя воды голос Любочки.
– Наверное, доченька, – тихо ответила мать.
– А меня благословишь? Папы нет, давай хоть ты!
– Да, родная.
Она заставила себя сесть. Взяла поднесённый Иваном образок Христа кисти Елисея и сотворила им крестное знамение. Еле держала икону, руки её ходили ходуном, но нашла в себе силы улыбнуться
– Любушка и Петенька, живите в любви, доброте и согласии. Будьте верными друг другу и разговаривайте чаще. Зачинайте хороших деток, рождайте и любите их. Служите нашей милой России, берегите папу. Аминь.
Её руки упали плетьми.
– Кажется, я немного устала, милые.
Дети несмело потоптались на месте и потянулись вон. Но Аркадий не ушёл, а решительно заговорил с Марьей.
– Вы с Романовым совсем с ума посходили? Одна голодовку объявила, другой из монастырей не вылезает! Ты, дорогая, уже в предсмертной апатии была. Обезвоживание началось на клеточном уровне. Я этого так не оставлю! Романову всё выговорю. Что за Гуантаномо он тут устроил? Ты живёшь совсем одна, что ли? Лейлу к тебе не пускали, когда она приезжала! Сейчас есть будешь! Слышишь, Марья?
– У меня нет аппетита. Хочу только спать!
– Марья, дорогая, тебе ещё жить да жить, а ты всё время костлявую призываешь. Вот и накликала! Сейчас я принесу бульон, и ты его весь выпьешь. Потом уснёшь. Я буду дежурить возле тебя день и ночь, пока на ноги не поставлю. Вот сумасшедшая парочка! Задолбали уже своими сдвигами по фазе.
Он ушёл и вернулся с горячим куриным варевом. Пар от пиалки приятно защекотал её ноздри. Аркадий помог Марье сесть, подложил ей под спину подушку.
– Выпей.
Она взяла трясущимися руками ёмкость. Поставила на колени.
– Нет сил держать? – спросил доктор.
– Кажется.
– Можно я тебе помогу?
– Сама. Чуть отдохну.
– Скоро приедет Романов. На него там настоятель такую епитимью наложил, что ой-ё-ёй.
Марья отставила еду.
– А вот это не надо!
– Что не надо!
– Чтобы он сюда заявлялся, пока я тут! Либо дай мне уйти.
– О-о-о! Шизоидные дела начинаются! Марья, ты взрослая девочка. Идти тебе некуда и не к кому. Бабушки нет, родителей, скорее всего, тоже – Италия под водой. У детей ваших своя жизнь. Ну кому ты нужна? А Романов, как ни крути, твой муж. Да ещё и царь-государь! Развода он тебе точно не даст.
– Почему?
– Да какой развод, дурёха ты упёртая? Глупость какая! Вы ведь жить друг без друга не можете! Он тобой одержим! Болен тобой.
– Его делишки говорят об обратном.
– Я не в курсе делишек. Тебе стоит вцепиться в жизнь хотя бы для того, чтобы узнать причину произошедшего. Уму непостижимо. От такой жены гулять?! Не было этого! Кто-то решил уничтожить ваш союз, и у него, судя по всему, получилось.
Марья залпом выпила бульон и попросила чего-нибудь ещё. А съев печёное яблоко и рисовую кашу с изюмом, заискивающе спросила:
– Аркадий, ты как врач можешь настоятельно запретить ему, чтобы он сюда не приезжал, пока я тут? Для меня видеть его будет пыткой.
– Обещаю. Да он и сам, видимо, не особо рвётся. У вас взаимная антипатия. Хочешь, чтобы я его неприязнь к тебе усилил?
Марья заметно оживилась.
– Да, Аркашенька, родненький. Усиль до такой степени, чтобы он развёлся со мной как можно скорее.
– Да ведь ты любишь его, Марья. А он тебя.
– Мне бы поспать...
Аркадий внезапно наклонился к Марье и нежно погладил её по голове.
– Девочка, ну почему ты досталась не мне?
Но она уже крепко спала и видела сны.
Продолжение Глава 89.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская.