Предыдущую главу читайте здесь
Понедельник заканчивался, Александр Петрович стал собираться домой. Несколько минут назад позвонил Асакуса и спросил, слушал ли он радиостанцию «Отчизна» и что нового услышал. Он лично поставил перед Адельбергом эту задачу и сформулировал её так: «попытаться выяснить источники информации».
Александр Петрович в обычное время включил приёмник, но сегодня передавали об обстановке в СССР: о восстановительных работах в городах и на заводах, разрушенных немцами, а ещё о том, что на реке Амур началась путина лососёвых рыб.
А час назад у него был Михаил Капитонович Сорокин, выполнявший ту же задачу. Он сказал, что с завтрашнего дня он, по словам Номуры, переподчиняется Асакусе и ему — Адельбергу. Ещё он рассказал, что то же поручено атаману Лычёву, который рассадит сотню самых преданных своих казаков по тем «злачным местам», которые упоминались в передачах, мол, они там будут «мало-мало выпивать и внимательно слушать».
— А зачем сотню?
— Они будут сидеть посменно, а то ведь сопьются! — с улыбкой ответил Сорокин.
Александр Петрович встал, опёрся на палку и оглядел стол. На столе было почти пусто, несколько тонких папок, стояла лампа, чернильный прибор, фотография семьи в бронзовой рамке и лакированная коробочка. Он открыл, в коробочке лежала пуля от русской трехлинейки, он достал её и поставил стоймя на стол.
«А ведь я не успел… я тогда не успел!» Он взял пепельницу и пошёл к окну.
Из окна была видна улица.
Господи! Господи! Как же он тогда торопился, в двадцать девятом, в середине лета, когда на дачу в Маоэршань прибыл нарочный с запиской от Мишки. Вон она, записка, сложенная, до сих пор лежит на дне коробочки под пулей и медвежьим когтем.
Как он боялся не успеть!
Тогда из Советского Союза от голода побежали люди, крестьяне. Известия об этом приходили часто, и ему, в то время сотруднику Беженского комитета, приходилось принимать участие в их судьбах. Приходилось спорить с китайскими властями, которые не всегда позволяли советским беженцам остаться в Маньчжурии. Приходилось бороться за каждого.
Он вернулся к столу и потянулся к записке, но замер и вместо записки взял пулю. Мишкину записку он помнил наизусть. Александр Петрович вздохнул и потёр лоб.
«уважаемый ляксандер петрович пишит к тебе раб божий михаил спаси и помоги петрович вся надежа на тебе достал Кешка сучий потрох…»
«…сучий потрох… — повторил Александр Петрович, — Кешка, сучий потрох… — крутились в его голове Мишкины слова. — Сначала он стрелял в меня, а потом достал Мишку!»
Тогда в Харбине он дал телеграмму, сел на скорый маньчжурский экспресс и через несколько часов уже был в Цицикаре, пересел в авто цицикарского отделения Беженского комитета, но смог доехать только до Нуньцзяня, это две трети пути до Сахаляна, и машина на ухабах маньчжурского бездорожья просто не выдержала. В Сахалян добрался к концу следующего дня и сразу выяснил, что посланная им телеграмма никому не была вручена. Местный доброволец, которого он единственного застал в отделении комитета, развёл руками и ничего не объяснил. Он готов был его за это убить. Всю партию беженцев, несколько семей, почти сорок человек со стариками и детьми, накануне вечером китайцы посадили на баржу и оттранспортировали в Благовещенск.
«Не успел!»
Он вспомнил, как от безысходности он попросил добровольца проводить его к тому месту, где беженцы ночевали, и в стене пустого дровяного склада обнаружил наполовину вбитой вот эту пулю. Он увидел её не сразу и даже не сразу обратил внимание на эту странность — между брёвнами в пакле на уровне брючного пояса наполовину торчала пуля. Он тогда ещё спросил у добровольца, мол, как китайцы вели себя с беженцами. Доброволец удивился и не знал, что сказать, и тогда до Александра Петровича дошло: китайцы почти не пользовались мосинскими трехлинейками, полиция ходила с браунингами, а из бревна торчала русская пуля калибра 7,62! И он понял, что это был «привет» от Мишки, а заодно и от Кешки — его пуля. Он стал расшатывать её. Доброволец с удивлением смотрел, и, когда он её вытащил, видя глаза добровольца, сказал, что, мол, пусть это будет «доказательство», и больше не стал ничего объяснять. Доброволец пожал плечами и повёл устраиваться в гостиницу. Александр Петрович до сих пор помнил, как он напился в ту ночь.
«Не успел!»
Он закурил, положил пулю на подоконник рядом с пепельницей, и она покатилась, он щёлкнул её по носу, и она завертелась, постепенно замедляясь, и тогда он её подщёлкивал; пуля была длинная, хищная, за много лет обтёртая его пальцами до медного блеска. Она вращалась, замедляла вращение, и он её подщёлкивал и подщёлкивал, и ему стало казаться, что под ней не белый, крашенный масляной краской подоконник, а серые доски, и на этих досках вращается не блестящая медная пуля, а тусклая серая ручная граната без кольца…
Он почувствовал, что болят ноги, отошёл от окна, спрятал пулю в коробочку, коробочку положил в ящик стола, папки убрал в сейф, закрыл кабинет, вышел из здания и пошёл домой. Тяжёлую палку, на которую он опирался, он не любил, но не мог выбросить, потому что это был подарок Асакусы, который он сделал Адельбергу перед тем, как уехать из Харбина на два года; но красивая — вишнёвая с перламутровой инкрустацией и он к ней уже привык.
На Большом проспекте на него чуть было не налетел лет тридцати плотный человек небольшого роста в нелепо сидящей шляпе, но даже не извинился, и Адельбергу показалось, что он спрятался за его спиной.
Не доходя до угла, Александр Петрович в недоумении остановился, он увидел, что по Разъезжей поднимается Коити Кэндзи и, не заметив его, переходит через Большой проспект. И Анна уже дома сказала странную вещь, она случайно подошла на веранде к окну, и ей показалось, что на тротуаре на противоположной стороне улицы стоит японец — Костя.
После того как Соловьёв довёл вернувшегося в гостиницу японца, он оставил там Ванятку и поехал на базу. Примерно к половине восьмого вечера собралась свободная часть группы, и Степан выслушал доклады.
Доклады показали, что обстановка вокруг жандармерии и миссии обычная и за четыре недели, пока Степан с группой находится в городе, не изменилась; люди приходят, уходят, нет ничего похожего на подготовку к эвакуации или уничтожению документов. Ситуация вокруг БРЭМ была более нервозная, больше людей стали приходить и уходить, среди них часто мелькают Родзаевский, генерал Власьевский, Михаил Матковский, Адельберг и другие руководители.
— Что по «Енисею»?
— Всё как обычно, в восемнадцать пятнадцать он вышел из конторы…
— Кто пасёт его до дома?
— Матея и Володя Чжан.
— Матею надо заменить! — сказал он и добавил: — Он слишком большой и заметный… Когда им сниматься?
— Если, как обычно, то к десяти, к комендантскому часу…
Степан отпустил людей и остался один.
«Какой сегодня богатый день! — подумал он. — 6 августа… «Енисей» намотал новую связь, явно какой-то сотрудник миссии… Кто это? И видимо, приехал в Харбин не так давно! Ходил по городу с разинутым ртом… Что он делал у дома Адельберга и на Диагональной у саманного флигеля, что там у него… И в особняке на Гиринской! Что у них на Гиринской? Они с Асакусой провели там полтора часа! И старший Адельберг объявился около дома, я его не ожидал».
Вернулись Матея и Чжан.
— Что так долго?
Матея со стоном сорвал с себя мокрую на спине и груди рубаху.
— Чёртов климат, вроде уже ночь и река рядом, а духотища!..
— Ладно мне про климат, ты дело говори — что так долго?
Матея передохнул, отхлебнул тёплого чаю и сел.
— Долго, говоришь? А загулял наш подопечный!
— Как это? Напился, что ли?
— Да нет! Не по-нашему загулял…
— Не тяни…
— Сошёл с автобуса как обычно, встретился с девушкой, ждал её у телефонной станции, городской, и пошёл провожать, а потом ещё час у неё сидел… или лежал, не знаю, только когда вышел: то улыбался, то хмурился…
— Где, говоришь, ждал, у городской телефонной станции, здесь, в центре?
— Да, минут двадцать у афишной тумбы отсвечивал!
— А дальше?
— А я же и говорю, девушку провожал, красивую, или женщину — молодую…
— А куда?
— А дай карту!
Степан вытащил карту, и Матея сразу ткнул пальцем:
— Вот!
— Мацзягоу! Частный дом?
— Да, с садиком.
— И чё, она там одна живёт?
— Судя по тому, что в окнах не было света, а когда они вошли, свет появился, — одна!
— Плохая светомаскировка?
— Щели в палец!
— И долго свет горел или сразу потух?
— Вовсе не потух!
— О, мастера!
— И Бога не боятся!
— Ладно, пошутили. А как добирались?
— А пёхом, вроде прогулки!
— А обратно?
— На рикше.
— А вы?
— Тоже на рикше!
— Что же это ты, коммунист… на живых людях катаешься?
Матея поёжился:
— А ты, Фёдорыч, рассуди, не пешком же бежать, и машину не возьмешь…
— Да, с нашими деньгами… — неожиданно вставил молчавший до этого Володя Чжан.
— И это правда, и — то обгони, то отстань, как шофёру объяснить? Потому и взяли, и китайцу дали заработать, глядишь, всю семью будет неделю кормить…
«Один день!» Степан вспомнил сказанное Саньгэ.
— Ладно! Идите отдыхать, завтра подъём в семь, позавтракаем и расставимся. Ты, Матея, будешь со мной!
***
Сорокин захлопнул дверь, закрыл все замки, включил свет в коридоре и в комнате и с облегчением снял пиджак. Осмотрел шляпу — по тулье она была серая и мокрая от пота.
— Когда уже привыкну? — спросил он себя.
Крошечная прихожая без двери переходила в крошечную комнату с одним окном. Сорокин зажёг примус.
«Щас бы водки, но…»
Он глянул на себя в зеркало и остался доволен: «А для сорока пяти лет выгляжу неплохо! Всё-таки пить — вредно! Что правда — то правда!»
Пока закипал чайник, он включил приёмник и стал крутить настройку, — сквозь скрип, шипение и свист он услышал английскую речь.
«К чёрту эту «Отчизну»! — механически подумал он. — Рабочий день кончился!» И через шум чайника стал вслушиваться в голос диктора.
Голос то удалялся, то приближался:
«Шестнадцать часов назад американский самолет сбросил на важную японскую военную базу…» Загремела, подпрыгивая, крышка на чайнике, и Сорокин прослушал, на какую базу:
«…острова Хонсю, бомбу…»
— Чёрт возьми!..
Сорокин шагнул к примусу, схватился за крышку и обжёгся, одним движением укрутил в примусе огонь и дальше слушал не отрываясь:
«…которая обладает большей разрушительной силой… чем двадцать тысяч тонн взрывчатых веществ. Эта бомба обладает разрушительной силой, в две тысячи раз превосходящей разрушительную силу английской бомбы «Грэнд Слоэм», которая является самой крупной бомбой, когда— либо использованной в истории войны. До 1939 года ученые считали теоретически возможным использовать атомную энергию. Но никто не знал практического метода осуществления этого. К 1942 году, однако, мы узнали, что немцы лихорадочно работают в поисках способа использования атомной энергии в дополнение к другим орудиям войны, с помощью которых они надеялись закабалить весь мир. Но они не добились успеха…»
— На какую— то японскую базу… небывалую бомбу… — повторил он услышанное и в голове взорвалась лихорадочная мысль. — Они хотят сказать, что это… конец войне?
Он забыл про чайник, усталость и секунду назад бывшее непреодолимым желание спать, схватил шляпу и выбежал на улицу, об этой догадке надо было с кем— нибудь…
Дверь самой секретной из конспиративных квартир Родзаевского была прикрыта. Подходя к дому с небольшим садом, он удивился, когда увидел, что свет просвечивает во всех окнах через плохо подогнанную светомаскировку. Чтобы никто не мешал, Родзаевский иногда работал здесь, но для Сорокина это укромное место было открыто. Михаил Капитонович подошёл к двери и прислушался. К своему удивлению, он услышал храп, секунду постоял и зашёл ⸺ это было удивительно, но свет горел даже в сенях, а храп стал сильнее.
— Раз храпит, значит живой! — прошептал Сорокин и ногой толкнул дверь в гостиную.
Для работы у Родзаевского была предназначена маленькая комната с окном в сад, письменным столом, этажеркой с книгами и газетами, печатной машинкой и стулом, и во всем доме только тут Родзаевский зажигал настольную лампу около «ундервуда». Сейчас перед Сорокиным открылась необычная картина: в гостиной на круглом обеденном столе лежала исписанная бумага. Для работы Родзаевский нарезал из машинописных листов четвертушки, а потом перепечатывал с них или отдавал машинистке. На самом краю стола, так что Сорокину хотелось подхватить, стояла бутылка виски. Родзаевский на спине лежал на диване, его правая рука свисала, и под ней валялся гранёный стакан.
Михаил Капитонович прошёл мимо дивана и приоткрыл дверь в маленькую комнату, там тоже горел свет, в пепельнице возвышалась гора окурков, а в «ундервуде» вставлен лист наполовину прокрученный через валик, но чистый. «Неужели не смог ничего напечатать?» Он подошёл и увидел, что на листе действительно нет ни буквы.
Сорокин вернулся и глянул на бутылку, отпито было не больше, чем полстакана. Он заглянул в кухню, там всё как обычно — чисто прибрано, аккуратно расставлено, и складывалось впечатление, что Родзаевский туда не заходил.
Родзаевский храпел громко и с захлёбом.
«Ещё подавишься или язык проглотишь!» — подумал Сорокин и повернул щуплого Родзаевского на бок, лицом к стене. Константин поёжился, поджал под подбородок руки и смолк, только пошевелил губами, как будто бы обнюхивал себя под носом.
Михаил Капитонович подошёл к столу, отодвинул от края бутылку, заткнул пробкой, потом вернулся к дивану, поднял стакан и отнёс на кухню, вернулся и от греха унёс туда и бутылку.
— Что же это ты, Костя, так напился, ты же не пьёшь? Что же это тебя так сподвигнуло? Надо же, падла, такая новость, а ты надрался, как скотина и даже обсудить не с кем! — Он сел к столу, перед ним лежало с десяток нарезанных листочков, он взял ближний, исписанный красивым почерком, с ровным левым полем. Сорокину не хотелось ничего читать, он положил листок и увидел, что тот пронумерован, — номер был «25».
«Так! — подумал он. — А что на двадцать четвёртом? А на первом?»
Он увидел 3й, 7й…
— Ага, вот и первый!
Первый листок его оглушил:
«Вождю народов,
Председателю Совета народных комиссаров СССР,
Генералиссимусу Красной армии
Иосифу Виссарионовичу Сталину…»
На этом текст не заканчивался, начало было написано с каллиграфическим нажимом, ярко и сочно, Сорокин хорошо знал почерк Константина. Он повертел листок, оборотная сторона была чистая, а за обращением к «Вождю народов…» следовало:
«Каждый рабочий, каждый колхозник может обратиться с письмом к Вождю русского народа — Вождю народов Советского Союза — товарищу И.В. Сталину. Может быть, это будет позволено и мне, российскому эмигранту, 20 лет своей жизни убившему на борьбу, казавшуюся мне и тем, кто шёл за мной, борьбой за ос…»
Родзаевский тихо посапывал, иногда вздрагивал, как вздрагивает лошадь на лугу, когда её одолевают оводы. Сорокин положил листок и тут же взял его снова.
«…освобождение и возрождение нашей Родины — России».
Первый листок закончился, Сорокин поискал и нашёл номер «2»:
«Бог, Нация и Труд»
Дальше было зачёркнуто, нежирно и Сорокин разобрал: «…я хочу объяснить мотивы… и деятельности так называемого Российского фашистского союза и найти понимание мучительной драмы российской эмиграции… В среде студенчества Харбинского юридического факультета, на который я поступил в 1925 году, нашёл я группу активистов Русской фашистской организации и…»
«Неужели списочек предложит?» Эта мысль заставила Сорокина сосредоточиться, и он разложил листки по номерам, их оказалось больше сорока. Михаил Капитонович сложил всё стопкой и принялся читать: «…и без колебаний, порвав с семьей, оставшейся на советском берегу, вступил в ряды этой организации, чтобы бороться с коммунизмом, как мне казалось, за грядущее будущее величие и славу России!..»
— Ах ты борец!!! — прошептал он и дальше читал не отрываясь.
«…В коммунизме для нас неприемлем тогда был интернационализм, понимаемый как презрение к России и русским, отрицание русского народа, естественнонаучный и исторический материализм, объявляющий религию как опиум для народа. Нашим лозунгом мы избрали слова «Бог, Нация, Труд», определив тем самым свою идеологию как сочетание религии с национализмом и признанием ценности труда, умственного и физического…»
— Тоже мне граф Уваров — «Православие, Самодержавие, Народность», «Бог, Царь и Отечество»! — разбирал Сорокин рукописный текст и задыхался от накатывавшей злобы.
«…Мы выдумали образ будущей — новой России, в которой не будет эксплуатации человека ни человеком, ни государством: ни капиталистов, ни коммунистов. «Не назад к капитализму, а вперёд к фашизму», — кричали мы, вкладывая в слово «фашизм» совершенно произвольное толкование, не имеющее ничего общего ни с итальянским фашизмом, ни с германским националсоциализмом…»
— Интересно! А чьи портреты у тебя висят, в кабинете, над столом! Разве Чайковского? Или протопопа Аввакума? — Михаил Капитонович поджал губы.
«…В основу нашей программы мы поместили идеал свободно выбранных советов, опирающихся на объединение всего народонаселения в профессиональные и производственные национальные союзы. В своей книге «Государство российской нации», в 1941 году, я попытался набросать конкретный план этой утопической Новой России, как мы её себе представляли: Национальные Советы и ведущая Национальная партия. Мы не замечали тогда, что функции национальной партии в настоящее время в России, ставшей СССР, осуществляет ВКП(б) и что Советы по мере роста новой молодой русской интеллигенции становятся всё более и более национальными, так что мифическое «Государство российской нации» и есть, в сущности, Союз Советских Социалистических Республик…»
Сорокин почувствовал, как жар приливает к его лицу. Это было очень легко — взять бутылку и грохнуть ею по башке своего друга — Кости Родзаевского, но почему— то не было сил.
— Ты ж подлец! Чего придумал — покаянную писать! Показать эту цидулю твоим соратникам, и тогда не надо будет портить сосуд с уважаемым напитком — мне! — Шептал Сорокин, ему мучительно захотелось дойти до кухни, налить стакан и выпить, как раньше, махом.
«Нет, — подумал он, — не буду! Надо трезвым увидать, чем это всё кончится!»
«…Лишённые правильной информации и дезинформированные со всех сторон, мы не замечали, что в СССР шла не эволюция, не сдвиги, а более глубокий и жизненный процесс — процесс углубления революции, включавший в себя все лучшие стремления человеческого естества. Не замечали мы, что этот органический и стихийный процесс тесно связан с гением И.В. Сталина, с организованной ролью Сталинской партии, с усиливающимся значением Российской Красной армии…»
«Что, что, что? «Лишённый правильной информации?..» А кто людишек гонял на ту сторону, на смерть, за информацией, между прочим! А кто участвовал в допросах арестованной красной агентуры?.. «Лишённый правильной информации!!!» Сорокин не заметил, что читает листок уже под номером 10.
«…Религия, когдато использовавшаяся господствующими классами, после уничтожения этих классов обрела свой первохристианский основной смысл — стала религией трудящегося народа. Православная церковь неизбежно должна была примириться с Советским государством, сделавшимся оплотом организованной жизни трудящегося и верующего русского народа, и заключить крепкий союз церкви и государства. А мы как раз и боролись не за католическое подчинение государства церкви, а за подобный свободный союз и за возглавление нашей церкви соборно избранным патриархом, что и осуществилось при Сталине в 1943…»
— Это — да! Это мы все сильно удивились!.. — прошептал Михаил Капитонович.
«Нас смущал еврейский вопрос…»
— Это я помню, ещё когда готовились ворваться в генконсульство СССР в двадцать девятом… полночи говорили о еврейском вопросе…
Сорокин помнил эту ночь, с которой у него началось знакомство, а потом и дружба с Константином Родзаевским.
«…Сталинизм, примирив коммунизм с религией, примирил коммунизм и с нацией. Становилось ясно, что патриотизм и национализм, бывшие орудиями прежних господствующих классов, стали мощной силой побеждающего пролетариата. Но долгое время нас смущал еврейский вопрос. В Харбине еврейские капиталисты ставили рекорды спекуляции и эксплуататорского отношения к трудящемуся люду. Евреи всех подданств, как СССР, так и буржуазных стран, составляли одну еврейскую общину, работавшую в интересах своего класса и своей нации — международной и внутренней — по отношению ко всем другим народам еврейской нации. У нас не было расового подхода к евреям, но, изучив историю еврейства, мы пришли к выводу, что еврейская религия, внушающая каждому еврею мысль о божественном избранничестве, о том, что только евреи — люди, а все остальные лишь «человекообразные твари», — этот звериный талмудизм превращает каждого еврея в антисоциального врага каждой самобытной нации…»
«Да, да! То-то эти представители этой самобытной нации резали уши и пальцы пианисту Сёме Каспэ и отправляли их его отцу, мол, «дай, папа, денег, и мы вернем тебе сына». А я где был в это время? — Сорокин оторвался от текста и задумался. — Уже не помню, но помню, что очень хотелось только не отрезать, а оборвать уши у этих «самобытных» хулиганов! Но Косте-то я это простил!»
«…Коммунизм в виде марксизма казался нам одним из орудий мирового еврейского капитала по захвату власти над миром, и, предубеждённые, мы выискивали в составе правящих органов СССР еврейские фамилии, доказывающие, что наша страна как бы оккупирована мировым еврейством. Только недавно мы пришли к выводу, что именно мировая социальная революция, лишая еврейских капиталистов наряду со всеми прочими средств и орудий производства, финансового капитала, одна может радикально и в общих интересах разрешить еврейский вопрос, как и многие другие невыносимые противоречия старого мира. Вместе с тем мы обнаружили, что еврейское влияние в СССР давно пошло на убыль…»
Сорокин бросил листок, не дочитав, он пошевелил непрочитанные и разложил их веером. По обрезу одного из нижних была видна жирная строчка: «Мрачное заблуждение!» Он вытащил этот листок и прочитал: «Из любви к Родине действовать против Родины! Как блудные дети», и он дочитал остальные:
«Ложный принцип «освобождения Родины от еврейского коммунизма любой ценой» предопределил мою роковую ошибку — неправильную генеральную линию Российского фашистского союза во время германской войны. Мы приветствовали германосоветский пакт, считая, что взаимное влияние Германии и СССР приведут к ослаблению еврейского влияния в России и в мире и к ослаблению Англии, исторического врага нашей страны. Однако мы приветствовали и поход Германии против СССР, считая, что освобождение Родины любой ценой лучше, чем продолжение ее «плена», как я думал, «под игом евреев». Невзирая на сопротивление Верховного совета партии и подавляющего большинства российских фашистов, я навязал эту генеральную линию Российскому фашистскому союзу и упрямо отстаивал её до конца. Поэтому прошу всех членов организации, построенной на диктаторских принципах, не винить за германофильскую политику, ибо за неё по справедливости должен отвечать один я, лично и единолично. Не для самооправдания, а для объяснения я считаю нужным заявить, что моя прогерманская пропаганда была основана на абсолютной дезинформации. Все источники нашего осведомления, включая японцев и беженцев из СССР, уверяли нас, что «русский народ только и ждёт внешнего толчка и что положение под игом евреев невыносимо». В то же время немецкие представители утверждали, что Гитлер не имеет никаких завоевательных планов в отношении России, что война скоро кончится учреждением Русского национального правительства и заключением почётного мира с Германией. Я выпустил «Обращение к неизвестному вождю», в котором призывал сильные элементы внутри СССР для спасения государства и сохранения миллионов русских жизней, осуждённых на гибель в войне, выдвинуть какогонибудь Командарма «Икс», «Неизвестного вождя», способного свергнуть «еврейскую власть» и создать Новую Россию. Я не заметил тогда, что таким неизвестным вождем волею судьбы, своего гения и миллионов трудящихся масс становился вождь народов товарищ И.В. Сталин», — до конца дочитал Сорокин.
«Госсподи, — он глядел на спящего Константина, — какая же ты мелочь с этим своим обращением! А я и не знал! Кто бы тебя там стал слушать? Там система сложилась, она спеклась, как дерьмо мамонта! Сколько Сталин уложил своих, чтобы система была такой… и кому ты там будешь нужен со своим фашизмом после того, что там натворили немцы…»
Сорокин откинулся на спинку стула и с сожалением вспомнил о бутылке. Он не пил уже почти семь лет. Однажды люди Номуры проникли к нему ночью и, вдребезги пьяного, спеленали и увезли. Он проснулся в палате, на чистой постели, было одно окно — в коридор, очень большое, во всю стену. Он увидел, как по коридору ходят люди в белом, все с монголоидными лицами. Сорокин за много лет жизни в Маньчжурии научился отличать китайца от монгола, монгола от корейца и даже корейца от японца. По коридору ходили японцы в белых халатах. Он сначала не понял, почему он здесь оказался, ощупал себя, нет, никаких переломов или травм он на себе не обнаружил, вдруг дверь открылась, и на носилках внесли человека и положили на соседнюю койку. «Веселее будет вдвоём!» — подумал Сорокин, потом глянул на лицо соседа и похолодел — на лице были такие открытые и откровенные язвы, что Сорокин понял, куда он попал. Он позвал врача, попросил соединить его с Номурой, тот сказал, что Сорокин или бросает пить, или остается в отряде номер 731 навсегда.
Михаил Капитонович встал со стула, погасил везде свет и вышел.
«Он тоже хочет сказать, что войне конец?»
По дороге домой он глядел на тёмный, накрытый светомаскировкой город. Теперь он шёл не торопясь. Он подумал, что придёт, возьмёт деньги и подастся в заведение мадам Чуриковой в Фуцзядянь на Шестнадцатую. За много лет своего существования это оказалось самое приличное заведение, а кроме этого, Михаил Капитонович знал, чьё оно на самом деле, знал даже номера, специально оборудованные, чтобы можно было и послушать, и посмотреть, и сфотографировать. Это были номера для особых клиентов.
Михаил Капитонович шёл и в его голове всплыло:
Молись, кунак, в стране чужой,
Молись, кунак, за край родной,
Молись о тех, кто сердцу мил,
Чтобы Господь их сохранил.
Пускай теперь мы лишены
Родной семьи, родной страны,
И знаем мы, настанет час,
И солнца луч блеснёт для нас.
Молись, кунак, чтобы Господь
Послал нам сил всё побороть,
Чтобы могли мы встретить вновь
В краю родном мир и любовь.
Подойдя к дому, он увидел, что около ограды палисадника рядом с его парадной стоит машина с погашенными фарами. Он достал браунинг, снял с предохранителя и взвёл курок. Из машины вышел человек.
— Не надо, Михал Капитоныч, поставьте ваше оружие на предохранитель.
Это был атаман Лычёв.
— Что же вы так пугаете, Сергей Афанасьевич!
— Давно вы стали пугливым?
В темноте Сорокин видел, что Лычёв улыбается.
— А кто там в машине ещё?
— Это я! — из машины вышла женщина.
— Дора Михайловна! А я собирался посетить ваше заведение. Вот шёл за деньгами…
— Поздно, Михаил Капитонович…
— Как — поздно? Самое время!..
— Дора Михайловна закрыла заведение, а девушек за свой счёт…
— За наш счёт, — поправила Лычёва Дора Михайловна.
— Не важно… — закончил за нее Лычёв, — отправила в Дайрен!
— Зачем? — Сорокин спросил и сразу всё понял. — А что это мы разговариваем на улице, поднимемся ко мне!
— Мы там уже были, и куда вы так торопились?.. — спросил Сергей Афанасьевич.
— И даже чайник оставили на огне, сгорите ведь! — добавила Дора Михайловна.
— Пойдёмте, господа, пойдёмте, вы же не зря ко мне приехали и даже ждали. — Сорокин обратился к Доре: — А если бы я не забыл деньги дома и поехал к вам, так и ждали бы здесь всю ночь?
— Ну, ночь не ночь… — неопределённо высказался Лычёв.
— Ладно, господа…
Оказалось, что он не только не выключил примус, но и не закрыл входную дверь, так спешил к Родзаевскому со своей новостью.
Синий эмалированный чайник был пуст, подкопчён снизу и ещё не остыл. Сорокин налил воды и, пока он это делал, думал: «Зачем пожаловали в такое время?»
Лычёв присел на край кровати, Дора — на край единственного стула. Сорокин стоял к ним спиной. «Сколько же ему лет, Лычёву? Шестьдесят пять — шестьдесят семь, а выглядит… и здоров, и сух, и строен… шашкой небось и сейчас может располовинить от плеча и до седла. А Дора, ничего в ней не осталось ни от казачки, ни от содержанки…» Он мельком глянул: на краю стула сидела ещё только начинающая стареть красавица: на полуоткрытых в шёлковых чулках коленях она скромно держала руки в тонких перчатках, сквозь которые угадывались кольца и перстни и держала сумочку, дорогую, из кожи питона; блузка на груди заколота геммой из слоновой кости, на гемме искусно вырезаны две обнявшиеся обнажённые гречанки, туники которых лежали у ног.
— Ну вот! Через пять минут смогу напоить вас чаем! — сказал Сорокин и повернулся.
— Чай — это для господ, Михал Капитоныч, или интеллигенции! А мы — попроще, нам и водочка сойдёт! — отреагировал Лычёв.
Дора строго покосилась на него:
— Не держимс, — отреагировал Сорокин, — давнос!
— Да! Нам ведомо сие! А про то — своё имеемс! — в тон ему сказал Лычёв и вынул из заднего кармана брюк блестящую стальную плоскую фляжку. — Стакан найдётся?
— Это — да! Вот только с закуской плоховато, жара, всё моментально прокисает.
— Это ничего! Курить можно?
— Сколько хотите…
Лычёв приложился к горлышку, вынул накрахмаленный платок и промокнул губы. Сорокин поставил на стол бесполезный уже стакан и с сожалением вспомнил о своей давно утерянной фляжке, подарке леди Энн.
— Ну что? Тогда к делу?..
Лычёв кивнул, прикуривая папиросу, Дора Михайловна тоже достала тонкую сигаретку и вставляла в мундштук.
— Не про «Отчизну» же вы пришли говорить так поздно? Кстати, об «Отчизне», не обратили внимание на то, что далеко не все фамилии видных людей, тех, кто рядом с японцами, упоминаются в её передачах…
— Не обратил, — отмахнулся Лычёв, — сейчас не до этого…
— А до чего или до кого?
— Адельберг!
Сорокин удивился.
— Адельберг? — переспросил он. — Который?
— Старший!
— А что старший? Чем он вам не угодил? Насколько мне известно, у японцев он в чести́…
Лычёв сквозь дым смотрел на Сорокина.
— Мне? Ничем! А тому, о чём мы будем говорить, вы были свидетелем!
Сорокин выключил вскипевший чайник и присел на край стола.
— Я? Я здесь при чём? И чему «тому»?
— Вспомните-ка, что сталось с тем золотом, которое вы сопровождали вместе с ним, в двадцатом?
Сорокин сообразил за секунду.
— Ах вон оно что? Всё просто, его забрали чехи, и паровоз и вагоны. Только, по-моему, они даже не знали, что там золото. Я потом об этом узнал, им нужен был транспорт, а обнаруженное столь сча́стливо золото они сдали в свой Национальный комитет. Это всё, что мне известно!
— А на что Адельберги так хорошо жили всё это время, ведь с дороги его выгнали красные ещё в двадцатом пятом, а в Беженском комитете сколько платят?
— Насколько мне известно — нисколько!
— Вот то— то и оно! — Лычёв снова приложился к фляжке, Дора Михайловна презрительно скривила губы и спросила:
— Сергей Афанасьевич, а ты рассказать-то успеешь?
— Всё, Дора, больше не буду, — ответил Лычёв и затолкал фляжку в карман. — Вам эта история, скорее всего, неизвестна, однако я знаю, что в двадцать четвёртом, летом, когда Адельберг был в партии на Малом Хингане, у него произошла любопытная встреча с китайскими контрабандистами, которые должны были доставить это золото мне, моё золото… После этого Адельберг уже не зарабатывал ни копейки, видимо, ему не нужно было, а его красавица жена даже бросила преподавать в танцклассе, жили скромно, но и не бедствовали.
— Может быть, и так, да только я-то что? Что от меня требуется?
— Очень просто, Михал Капитоныч, требуется только не спускать с него глаз. Если моё золото у него, значит, он пойдёт его доставать, не останется же он здесь, когда придут красные…
— Что, кто придёт?
— Смеётесь?! Нам с границы хорошо видно, сколько они пригнали эшелонов с войсками и вооружением! Или просто так, укреплять свои дальневосточные рубежи? У них и на западе забот много! Сколько надо после войны с Германией всего отремонтировать и заново построить? А здоровые мужики, да ещё с боевым опытом — здесь! Прохлаждаются на амурских рыбалках или лимонник в тайге заготовляют?
— Даа! — задумчиво произнёс Сорокин. — Логика в этом есть! А мой какой интерес?
— Соблюдём ваш интерес, — сказала Дора Михайловна.
— Соблюдём, не извольте беспокоиться! — подтвердил Лычёв.
— А всё-таки откуда такие догадки? Относительно Адельберга!
— А очень просто! — сказал Лычёв, затянулся и стал искать глазами пепельницу. Сорокин взял её с подоконника и поставил перед ним. — Да! Благодарю! Так вот, это просто! Из всех контрабандистов выжило только несколько, они перестреляли друг друга, старшим у них был… по-китайски я его фамилию, конечно, не запомнил…
Дора Михайловна вытащила докуренную сигаретку из мундштука, аккуратно загасила и покачала головой:
— А по-русски его звали Антошка. Его потом несколько раз видели в Харбине, в Дайрене, кое— где ещё… он какой-то агент, коммунистический или гоминьдановский…
— А какое отношение он имеет к Адельбергу?
— Я же толкую вам, Михаил Капитонович, Адельберг, по моим расчётам, и этот китаец Антошка между собой связаны.
— Если так, Сергей Афанасьевич, что же вы раньше не разобрались с Адельбергом?..
— Его давно и слишком плотно опекает Асакуса, а с японцами связываться — сами понимаете…
«А до японцев? — подумал Сорокин, но спрашивать не стал и ещё раз подумал: — Наверное, все, кроме меня, уже поняли, что войне — конец. Какой, однако, сегодня богатый и длинный день!»
7 августа, вторник
Асакуса посмотрел на часы, было ровно десять. «Точный, не опоздал!» Он кивнул, и вошедший Сорокин сел в кресло.
— Какие новости по радио?
— Какое радио вы имеете в виду, господин генерал?
Асакуса поднял глаза:
— Я не понял вашего вопроса!
— Я вчера слушал американское радио.
— Разве я это приказывал? Нашли что слушать!
— Не скажите, господин генерал, американское радио передало очень любопыт… — он осекся, — серьёзную информацию…
— Что за информация? — В голосе Асакусы было раздражение.
— Они официально объявили о том, что произвели какую-то очень… необычную бомбардировку какойто военной базы на острове Хонсю…
— Какую?
— Я не расслышал, закипел чайник, а слышно было не очень хорошо… помехи…
— При чём тут ваш чайник? Я спрашиваю, какую — необычную?..
— Извините, генерал… какую-то атомную…
— Какую?
— Атомную… или ато́мную. По-английски это будет «ньюклеа… бом»…
Асакуса распрямился.
— Американское радио передало, что была сброшена бомба в двадцать раз мощнее самой мощной бомбы, английской…
— Когда это было?..
— На момент, когда я включил радио, они сказали, что шестнадцать часов назад!
— А во сколько включили…
— Около двенадцати ночи… практически в двенадцать…
— А что они ещё передали?
— Передали, что такую же бомбу создавали немцы, но не успели…
Сорокин увидел, что Асакусе стали неинтересны лежащие у него на столе документы и он — Сорокин.
— Ладно! — сказал Асакуса. — С этим разберёмся! Вам задача насчет радио «Отчизна» остаётся, и выставьте скрытые посты на Гиринской, вы знаете, о чём я говорю…
— Да, знаю! Я могу идти?
Асакуса кивнул. Когда Сорокин вышел, он сдвинул бумаги на край: «Значит, они успели! Они успели, а мы нет!»
В прошлом году он ездил в Токио на совещание руководителей военной разведки, ещё ему был присвоен генеральский чин. Он был приглашён на секретное совещание, где перед высшим составом выступал профессор физики Токийского университета Саганэ Риокити, он рассказал о ведущейся разработке невиданного ещё оружия, которое способно…
«Значит, они успели, а не мы!» Эта мысль зацепилась крепко. Асакуса встал, подошёл к сейфу и нашёл там переведенный на японский язык текст Потсдамской конференции с ультиматумом союзников, который был передан по радио и адресован японскому руководству. Он знал, что 28 июля, в субботу, на следующий день после получения, премьер— министр Судзуки отклонил этот ультиматум.
«Они успели! Осталось узнать — где! Сорокин сказал, что на Хонсю!»
Анна проводила мужа, затворила дверь и через окно на веранде посмотрела вслед: «Какой он у меня всё-таки… уже шестьдесят, а и не скажешь, если бы не эта палка!» Она вернулась в гостиную и позвала:
— Кузьма Ильич, вы к чаю выйдете?
— Да, любезная Анна Ксаверьевна! Только вы меня не ждите, пейте, а я через пару минут!
Адельберг вышел из дома и направился в миссию. Несколько недель назад, с начала июля, каждый рабочий день у Александра Петровича начинался с визита к генералу Асакусе.
С конца апреля в Харбине стало тревожно. Когда в мае СССР принял капитуляцию вермахта, у большинства русских, ожидавших этой победы, раздался радостный вздох, быстро сменившийся тревогой — те, кто пережил революцию и Гражданскую войну, не знали, чего им ждать. Русские победили германцев, но это были уже не те русские, не просто русские, это были советские русские, которыми командовал Сталин, соратник Ленина, победителя в Гражданской войне.
Тогда Маньчжурия оказалась их «второй Родиной».
Адельберг уже миновал площадь. Справа стол дом инженера Джибелло-Сокко,
в самом центре города, в нескольких десятках метров от собора, на пути в Чуринский магазин.
Особняк Джибелло-Сокко возвышался как альпийская скала. Пройти мимо было невозможно, и когда они тут гуляли с Анной, то всегда останавливались и любовались высокими, устремлёнными вверх гранёными формами. В этом не было ничего удивительного, ни какой загадки, потому что хозяин — известный в Маньчжурии строитель горных железнодорожных мостов — был ещё и итальянец и волшебник— архитектор, который сам и нарисовал, и построил этот дом.
Александр Петрович остановился. Несколько минут он любовался лепниной, замысловатым растительным рисунком, картушами, амурами. Както он сказал жене, что, когда смотрит на дом инженера Джибелло-Сокко и другие харбинские дома в стиле модерн, у него в голове звучит «Болеро» Равеля.
Анна улыбнулась, в музыкальном отношении она была образована несравненно лучше, и сказала, что «Болеро» вырастает из первых отдельных нот, сначала совсем тихих, и только постепенно наращивает аккорды, ритм и превращается в громадное, в эдакую… «Осязаемую материю!» — подумал тогда Александр Петрович. А здесь глаз сперва окидывает особняк и оценивает целиком: его объём, его пропорции — и только потом начинает выбирать детали — сперва крупные: оконные переплёты, наличники, их форму и плавные линии, потом помельче; они множатся и чередуются, дробятся на отдельные фрагменты, как ноты, почти не повторяясь, а если повторяются, то одна деталь, отличается от такой же соседней или похожа на неё только отчасти. По словам Анны получалось, что если «Болеро» и имеет сходство с архитектурой в стиле модерн, то только в обратном порядке. А Александру Петровичу это было всё равно — он любовался особняком инженера Петра Ивановича Джибелло-Сокко, и в голове у него звучало «Болеро».
Коити Кэндзи перед тем, как идти к Юшкову на Гиринскую, зашёл в миссию. На лестнице он разминулся с Сорокиным. Несмотря на прошедшие семь лет, он его узнал, но не подал виду и только кивнул. По взгляду спускавшегося на встречу Сорокина он понял, что и тот его узнал, но тоже не подал виду.
Перед тем как зайти к генералу, он прошёлся по кабинетам, не обнаружил ни одного старого знакомого и постучал в дверь Асакусы.
— Входите, — услышал он.
Кэндзи вошёл и никого не увидел.
— Заходите, капитан, заходите! Я сейчас выйду.
Асакуса вышел изза ширмы и, не поздоровавшись, спросил:
— Ничего не слышали о бомбардировке?
Кэндзи удивился.
— Только что был Сорокин…
— Да, господин генерал, я встретил его на лестнице…
— Он сказал, что по американскому радио слышал вчера об атомной бомбардировке какой-то нашей базы на Хонсю…
— Я не слушаю американского радио, я не знаю английского языка…
— Свяжитесь с Мукденом, пусть что-то сообщат, составьте шифровку.
— Сейчас?
— Да, идите к шифровальщикам, я их уже предупредил и… я вас не задерживаю.
Через полчаса Коити доложил ответ из Мукдена, что в течение дня на эту тему будет информация.
Он спускался по лестнице и думал, что это за бомбардировка и что в ней такого, что Асакуса ею так встревожен. Американцы бомбили Токио и другие города и порты, и к этому, как ни печально, уже все привыкли. Но видимо, эта бомбардировка была какая-то особенная.
Подходя к дежурке, он сквозь стеклянные двери увидел с той стороны Александра Петровича Адельберга, тот уже взялся за дверную ручку.
«Вот это да! — подумал Кэндзи и, чтобы не столкнуться, свернул в боковой коридор. — Может, я тут ещё и с Сашиком встречусь?»
Адельберг поднялся к Асакусе.
Генерал сидел за столом и читал документы. Когда Адельберг вошёл, генерал снял очки, потёр глаза и пригласил сесть.
— Какие новости, Александр Петрович?
— Я хотел у вас об этом узнать!
Асакуса сложил руки на столе:
— Значит, как я понимаю, у вас новостей нет!
— Вчера вечером передали о том, что на Амуре вовсю идёт лов горбуши и гдето чтото строят и восстанавливают.
— Да, — задумчиво произнёс Асакуса, перевернул листок на перекидном календаре, потом подумал и сказал: — Сегодня…
— 7 августа, — подсказал Адельберг.
— 7-е, вторник… я, Александр Петрович, догадываюсь, что в делах у вас полный порядок, однако… начните сортировать, — в смысле, основные дела, — надо бы подготовить их к уничтожению. Чтоб… на всякий случай…
Он не договорил: раздался телефонный звонок, Асакуса взял трубку и Адельберг увидел, что он напрягся.
«Наверное, важный звонок!» — подумал Александр Петрович и стал подниматься из кресла. Генерал мельком глянул на него и кивнул, показывая, что он его больше не задерживает. В дверях Адельберг столкнулся с дежурным, в руках у которого был документ с напечатанным иероглифическим текстом, и подумал: «Так и есть!»
Дежурный положил на стол генерала шифротелеграмму, Асакуса прочитал:
«7 августа 1945 г.
Несколько самолётов типа Б-2 совершили вчера утром (после 8 часов) налёт на Хиросиму и сбросили несколько бомб. В результате этой бомбардировки сожжено большое число домов; пожары возникли в разных районах города.
Бомба нового типа снабжена парашютом и, по всей вероятности, взрывается в воздухе. В настоящее время ведётся расследование с целью определить мощность этой бомбы, которая, во всяком случае, очень велика.
Пользуясь этой новой моделью для массового уничтожения невинных людей, враг ещё раз показал свою холодную жестокость и свою отвратительную сущность. Считаем, что противник, оказавшись в тяжёлом положении, намерен быстрее закончить войну и что именно с этой целью он начал применять новое оружие.
Можно ожидать, что новое оружие будет применяться и в ближайшем будущем. Поэтому общественность будет регулярно информироваться обо всех мерах, предпринимаемых для защиты от бомб нового вида. Пока официальные власти не поставят население в известность относительно таких мер, необходимо максимально усилить нынешние средства противовоздушной обороны.
Как это уже часто говорилось, нам не следует недооценивать противника даже тогда, когда он осуществляет налёт малыми силами. Противник усилил пропаганду возможностей новой бомбы. Но, если мы примем надлежащие меры защиты от этого нового оружия, мы сумеем свести к минимуму причиняемый им ущерб.
Во всяком случае, мы не должны поддаваться на эти махинации врага…»
Асакуса положил телеграмму и откинулся на спинку кресла: «Хиросима»… значит, это была Хиросима!» Он взял телеграмму и ещё раз прочитал: «…сожжено большое число домов; пожары возникли в разных районах города…»
«Хиросима! Но почему? Там стоит всего лишь гарнизон и несколько военных складов… Там практически ничего нет, кроме мирного населения…»
Он вспомнил Токио, американцы бомбили столицу часто… Он вспомнил Токио сверху, когда в последний раз прилетал на самолёте. Это был город с видимыми разрушениями и следами бомбовых ударов. Но Токио — это понятно, это политический центр, а вместе с Йокогамой — промышленный центр. Как военному, ему было ясно, зачем нужны эти бомбардировки…
«Но почему Хиросима?.. «…сожжено большое количество домов…» Они бомбили город, который всю войну почти не подвергался бомбардировкам…»
И тут ему показалось, что он начал чтото понимать.
«Бомбить новой бомбой страшной мощности — значит стереть с лица земли, а когда это на фоне многих прежних бомбардировок, тогда что же можно будет увидеть? Наверное, ничего: он что так разрушен, что так, только больше… а если бомбить целёхонький город — тогда? Неужели… неужели они бомбили, чтобы посмотреть… чтобы убедиться в её мощности? Чтобы — исследовать?»
И тут ему в голову пришла яростная мысль: «Если бы мы успели, надо было бы бомбить! Бомбить всё! А потом — тоже исследовать!»
Он встал изза стола и подошёл к планшету.
На карте Маньчжурии таким манящим клином в тело русского Дальнего Востока сходились Амур и Уссури…
«Вот что надо было бомбить! С-с-с@уки!»
Из миссии Сорокин поехал на конспиративную базу, его бригада уже была в сборе. Он расставил людей вокруг особняка на Гиринской, в этом ему помогал старый филёр, которого он никак не мог выгнать на пенсию. На все предложения тот отвечал только одно: «Если мне будет не за кем ходить, — буду ходить за вами!» Сорокин от него отстал и сделал своим помощником и советчиком.
— Как думаешь, Мироныч, на ночь будем оставлять посты и где?
— Непременно, Михал Капитоныч, непременно! Как минимум на трёх машинах, пусть через каждые два часа переезжают с места на место, чтобы глаза не мозолить, однако я думаю, что… нам бы поле зрения переменить…
Сорокин посмотрел на него.
— Думаю, что нам надо не особняк охранять, даже ежели Сам поставил такую задачу, а…
— А что?
— Воздух! Воздух кругом этого особняка!
— Как — воздух? Зачем?
— А затем, Капитоныч, что не за теми, кто в особняке, надобно смотреть…
— А за кем? — спросил Сорокин, хотя он уже начал понимать своего визави…
— А за теми, кто может появиться, как и мы, вокруг!
— Ты думаешь?
— Чую!
— Хорошо, начнём с завтрашнего дня! Сам походи, разведай, что к чему!
«Почему с завтрашнего?» — удивился Мироныч, но согласился.
Утром Степан распределил людей: у жандармерии, БРЭМ, миссии и гостиницы, где поселился японский знакомый Енисея — и поехал на встречу с китайскими подпольщиками.
Переводчик, неплохо говоривший по-русски, переводил его слова:
— Нам нужно несколько скрытых постов для наблюдения, нас мало, и мы быстро примелькаемся…
— Что это должно быть? Что такое скрытые посты? — спросил главный подпольщик, он чемто напоминал Степану его друга и братку Саньгэ — худой, стройный, с умным взглядом, только, в отличие от Саньгэ, в хорошем дорогом европейском костюме, с яркими стрелочками аккуратно подстриженных усов и шёлковым платком, которым он иногда промокал уголки губ.
— Лучше всего снять квартиры в домах напротив наших объектов наблюдения.
— Это можно, — сказал китаец, — только дайте адреса.
Степан разложил план города:
— Вот здесь, здесь, здесь и здесь. — Он стал тыкать пальцем в линии улиц.
— Быстро мы не успеем. Может, где-то можно использовать чердаки? Хотя это не самый лучший способ… Пока можем предложить несколько автомашин… Устроит?
Степан подумал.
— Устроит, пока…
— Есть хорошие водители?
— Мы сами хорошие водители.
После инструктажа бригады, отпустив Мироныча на осмотр окрестностей и подходов к особняку на Гиринской, Сорокин поехал к Родзаевскому. Рикша бежал ни шатко ни валко, и не было плётки его подогнать, а это было бы забавно. Сорокин представил себя с плёткой, сидящим за спиной китайского рикши, и улыбнулся. Он относился к китайцам никак — не скот, конечно, но и не люди, почти, хотя отношения к ним японцев он тоже не одобрял — жестокое, до озверелости, — но всё же не скот. Но и не люди.
Ехать было далеко, база его бригады филёров находилась в середине Старохарбинского шоссе, поэтому сейчас ему надо проехать через Новый город, весь, с юга на север, переехать через виадук, дальше пилить по Диагональной до самого конца и свернуть налево. К западу от Диагональной находится посёлок Нахаловка, вот там в глубине и будет этот самый домик — конспиративная квартира Константина Родзаевского.
Дверь оказалась запертой, и в доме было тихо.
«Ушел, и слава богу! Ну что? Ехать в миссию или вместе с Миронычем поглядеть окрестности на Гиринской?»
Рикшу он отпустил, потоптался около дома и вдруг вспомнил ночной разговор с Лычёвым и Дорой Михайловной.
«Как же это я забыл? А ну-ка, смотаюсь на Шестнадцатую, неужели она действительно свернула дело и всех распустила?»
В такси он стал вспоминать вчерашний вечер: передачу американской радиостанции, приезд к Родзаевскому, нежданную встречу с Лычёвым и его рассказ про золото и Адельберга.
И тут вспомнил главное: «Неужели это и правда — конец войне?»
Харбинцы, особенно те, кто интересовался, понимали, что если союзники свалили двух участников оси Рим—Берлин—Токио, а США до сегодняшнего дня находятся в состоянии войны с Токио, то, конечно, кто-то должен свалить и японцев. Мало кто заблуждался, мол, война уже кончилась. А раз так, то ктото должен стать победителем. А может, это снова будет Сталин? Не зря Лычёв упомянул о переброске Советами войск на Дальний Восток.
Такси ехало как рикша небыстро, сначала Сорокин хотел поторопить водителя, а потом пришло ленивое безразличие, и он только смотрел в открытое окно. Уже была середина дня и центр деловой части города, как всегда, шумный и многолюдный, но, как показалось Михаилу Капитоновичу, люди были уже не те, по сравнению с собой же хотя бы полгода назад: мало того что харбинцы стали нервными, нервными стали и японцы.
«Чем же всё-таки американцы так «порадовали» япошек? Что это за бомба такая а́томная или ато́мная — «ньюклеа бом»?
Погрузившись в эти мысли, он не заметил, как машина подъехала к виадуку. И не заметил, как мысль от бомбардировки японцев повернулась на него самого: он давно уже не вспоминал тех дней в феврале 1920 года, когда судьба свернула его на эту дорогу, которая вот она, бежит под колёсами машины, в которой он едет по харбинскому виадуку. Он уже много лет не вспоминал об этом. Краем глаза он увидел на сиденье свою давно уже не новую шляпу. Он ходил в ней каждый день, и она ещё не просохла после вчерашних «бегов»: низ шёлковой ленты на тулье был серый от пота, а поверху проступила и вкруговую засохла белёсая полоска соли.
«Обносился ты, Михал Капитоныч! Так и не привык к харбинскому климату!»
Он вспомнил свою юность омского гимназиста, потом юнкера военного училища, выпуск в конце декабря 1916 года, и радость, с которой, накануне Февральской революции он ушёл на германскую, и подумал, что как только он попал на чётный путь сибирской магистрали, то был обречён попасть сюда, вот на этот виадук.
Он взял шляпу и провёл рукою по солёному следу на ленте.
«Ровесник века — юнкер Сорокин! Обносился!»
Мимо окна мелькали прохожие, дома и железнодорожные пути КВЖД.
«Разве об этом думал я, сын видного омского конституционного демократа Капитона Сорокина? Разве об этом думали они, когда бежали из Омска, а во главе их бежал Колчак? Разве за то они боролись — чтобы в Щегловской тайге получить шальной снаряд и сгинуть в снегах?..»
Он получил известие о нелепой смерти родителей и младшего брата уже около Иркутска, когда стало ясно, что белые не смогут переформироваться и создать оборонительный рубеж, который красные не смогли бы преодолеть: «И где бы я был, если бы не попал в эшелон к Адельбергу?»
Потом Ледовый поход через Байкал, потом долгое сидение в эшелонах, когда китайцы решали судьбу каппелевцев, потом красный пинок во Владивостоке, и вот она — Маньчжурия.
Сорокин разглядывал шляпу. «Сколько ж она мне служит? Лет семь? Ровно столько, сколько я не пью? Зря я с ней так!»
Машина въехала в Фуцзядянь.
«Неужели снова всё кончится?» — думал Михаил Капитонович. Он покосился на мелькавшие дома: Фуцзядянь приютил его дважды, до того, как он попал в русскую группу генерала Нечаева, и после. Оба раза в качестве «ночлежника».
«Как я это выдержал? — Он мотнул головой, отбрасывая мысли: — Главный смысл жизни — это сама жизнь! А потому — вовремя мне попались и атаман, и Дора!»
Ещё минут семь машина продиралась через заставленные китайскими повозками улицы Фуцзядяня. Не доезжая пересечения Наньсиньда́о и Четырнадцатой, Сорокин вышел: «Не надо, чтобы шофер видел, куда я иду!» Он расплатился и к известному дому пошёл пешком.
На Шестнадцатой было оживлённо. Не отдавая себе отчёта, он стал всматриваться в лица мелькавших кругом китайцев. Что-то его удивило, сначала он не понял, а потом понял — в отличие от русских и японцев на Пристани и в Новом городе на лицах китайцев в Фуцзядяне он увидел улыбки. И тогда до него дошло окончательно: «Ждут красных! Это точно, конец войне! Значит, надо не растеряться!»
Он пошёл быстрее, подошёл, оглянулся, убедился, что на него никто не смотрит, дёрнул дверь и вытащил набор отмычек — этим полицейско-воровским искусством он вполне овладел. В большом зале, куда он попал, ещё пахло совсем недавним весёлым присутствием: кисловатым запахом алкоголя, китайскими ароматными палочками, сигарами и ещё чемто неуловимым, что делало приличное заведение приличным и не оставляло гадливых воспоминаний.
В зале и в коридорах было мрачно из-за опущенных тяжёлых плотных портьер, в полутьме мерцала полированная мебель, отсвечивало стекло на офортах, светлыми пятнами в углах стояли в рост ребёнка белые китайские фарфоровые вазы с синими пионами и драконами на округлых боках. Глянцево блестели толстые листья больших тропических растений в кадках.
«А цветочки-то не вывезли! — удивился Михаил Капитонович. — Что бы это значило?»
По широкой, покрытой синей ковровой дорожкой центральной лестнице он поднялся на второй этаж, туда, где находились номера для особых клиентов. Прошёл налево в конец коридора и толкнул последнюю дверь по правой стороне. Это был номер, глухая стена которого выходила на строившуюся дорогу, отделявшую Фуцзядянь от берега Сунгари. В стене был английский камин с дымоходом и зеркалом. На мраморной каминной полке, как и раньше, стояли большие фарфоровые часы со скачущими на злых конях двумя охотниками на лис. Передняя лошадь передними копытами уже наступала на изогнувшуюся оскалившуюся лису, а охотник…
«Господи! — готов был простонать Сорокин в голос. — Моя маленькая леди Энн! Сколько раз ты рассказывала мне про эту охоту…» Машинально он потянулся к заднему карману брюк. Карман был пуст, и тут он вспомнил, что час назад на лестнице миссии столкнулся с японцем, с которым когда-то ехал в купе дайренского экспресса: «Фляжечка! Тогда же я и забыл её, мою фляжечку, подарок маленькой леди Энн!»
Он оглядел зашторенный тёмный номер и как будто бы проснулся: «Зачем я здесь?!»
Он заставил себя больше ни о чём не думать, вышел на улицу, на соседней Пятнадцатой, взял такси и с максимальной скоростью, подгоняя шофёра, добрался до Гиринской. Вылез, немного не доезжая на Новоторговой, около Чуринского магазина, и пошёл сначала по Большому проспекту, потом свернул налево на Ажихейскую, с Ажихейской направо на поперечную Почтовую, с неё в сторону Большого проспекта на Гиринскую и в конце этого почти полного круга вышел снова на проспект. Он знал, что Мироныч гдето здесь и он должен его увидеть, а если не увидит, значит, будет ждать его на «кукушке», а Мироныч уже девять минут дышал в затылок Сорокину, от самого угла Ажихейской и Почтовой.
— Не вспотеешь, Капитоныч? — услышал у себя за спиной Сорокин и оглянулся.
— Чёрт старый, хорошо брюки на подтяжках, а то бы…
Сморщенный Мироныч стоял перед ним, похожий на ветерана обороны Севастополя, и то ли улыбался, то ли щурился, и на его мятом пиджаке не отсвечивал Георгий, хотя он его имел.
— Огляделся? — спросил Сорокин.
— А как же! Некуда им тут деться, хучь братьям славянам, хучь братьям китайцам, кроме как ежели по квартирам попрячутся, да как только им это удастся?
— Пойдем ещё раз на особняк глянем?
— Не, Капитоныч, не будем светиться. — Мироныч докурил папиросу и издалека, не по возрасту молодцевато щёлкнул её в урну. — А чё делать будешь, коли обнаружим их, сразу япошам сдашь или походим за ними?
— Кого? А, ты про этих… ещё не решил…
— Правильно, Капитоныч, правильную мысль держишь! Может, и не надо с ними ссориться, када придут?
— А тебе чего бояться, ты же в Гражданскую был уже здесь, как с германской вернулся?
— А сейчас я кому служу, апостолу Петру, что ли?
— Да, Мироныч, твоя правда! — ответил Сорокин и подумал: «Сильная мысль — служить апостолу Петру, носить его ключи от рая…»
— Ты вот что, Михал Капитоныч! Послушай одну мою байку! — сказал старый филёр, взял Сорокина за рукав и отвёл на несколько шагов в тень доходного дома.
Сорокин внимательно смотрел на него.
— Не вспомню, в каком годе это было, но где-то лет семь-восемь тому. Памятьто у нас с тобой, особливо на лица…
— Профессиональная… — подтвердил Сорокин, зная любовь Мироныча к разным непростым словам.
— Во, правильно подметил! Так вот, летом это было, в самую жару в июле, как щас помню. С япошкой из миссии, офицером ихним, молодым совсем, но толковым, не знаю, как его зовут, он просил называть его по-русски — Константином, Костей. Так вот, учебные занятия с одним нашим мы вели, по контрнаблюдению, значит, обучали. Бестолковый попался ученичек, злой, всё с нами заигрывал и уходил грубо, хотя ему и вовсе не надо было уходить, а только узнать, идёт за ним второй эшелон или нет…
Сорокин внимательно слушал, он знал, что старик зря говорить не станет.
— Закончили мы занятия, отпустили, значит, ученичка, я нашёл японца на набережной, Костю, на Сунгари, а когда доложил про всё, он вдруг сказал мне, мол, вон за тем человеком походи до вечера, а утром доложишь.
— И что?
— Да нет, ничего, ничего особенного: молодого человека, который там же прогуливался, мы до телефонной станции, городской, довели, там он с какой-то девицей встретился, проводил её до Свято-Николаевского и подался домой, на Разъезжую. Я наблюдение и снял…
— И что? — спросил Сорокин.
— А то, что доложить поутру, стало быть, было некому, потом я уже окольными путями узнал, что японца этого отправили куда-то далеко, в командировку, что ли!
— И что? — Сорокин понимал, что развязка уже близко.
— Тут он, этот японец, сейчас — в особняке на Гиринской! Вот что!
— А как он выглядит?
Мироныч профессионально описал японца.
«Так это же тот, который попался мне на лестнице в миссии, тот, с которым я ехал в Дайрен и из-за которого забыл свою фляжку! А потом ещё были неприятности с Номурой! Глазастый такой! Как я тогда не придал значения, что на вокзале он у меня за спиной оказался!»
— А когда?
— Он вошёл в сад особняка… — Мироныч за цепочку вытащил часы, посмотрел и назвал точное время. Сорокин прикинул, всё сходилось: встреча с японцем на лестнице, его собственный рывок на Шестнадцатую…
— И больше не выходил?
— Может, и выходил, мне одному было не уследить!
«Ну раз японцы там, значит, мы тем более можем не торопиться и оглядеться!» — подумал Михаил Капитонович, и вдруг его память как будто бы зацепилась за слова старого филёра.
— А на Разъезжей — тот, русский!.. На Разъезжей — где?
Мироныч назвал адрес.
«Вот так так! Японец послал наружку за младшим Адельбергом! Спрашивается, зачем?»
— А после тебе не приходилось ходить за этим?..
— Молодым русским?
— Да!
— За ним — нет, а вот за его девицей…
— С телефонной станции?..
— Да, пару раз ходили. Только одно время мы за всеми ними ходили, это когда советское консульство снова образовалось…
— В сорок первом?
— Да!
— И что выходили?
— Да ничего! Я так даже и не понял!..
* * *
Коити уже полтора часа сидел за спиной у Юшкова. Это было скучно. Юшков дал ему читать материалы передач «Отчизны» за несколько последних суток. Он было взялся, но не мог вникнуть, и бумаги так и лежали на коленях. А ещё разморило, и он смотрел на машинописный текст через тяжелеющие веки. Юшков сидел спиной и то дёргался и перебирал документы на столе, то успокаивался и почти не шевелился по нескольку десятков минут, как будто бы замирал, и из— за своей худобы становился похожим на изогнутую сухую мумию. Иногда Кэндзи засыпал и не увидел, что Юшков это заметил.
Обед подали вовремя, Юшков ел, не отрываясь от документов, а когда после обеда выкурил подряд две папиросы, то поднял на Кэндзи глаза и сказал:
— Вы пошли бы прогулялись, а то, я вижу, вам ничего в голову не идёт.
Это было нарушением, и в любой момент мог появиться Асакуса, но очень хотелось найти предлог, и Кэндзи его нашёл:
— Да, Эдгар Семёнович! Я только приехал в Харбин, схожу в Чуринский магазин, куплю себе кое-что…
— Конечно, идите, молодой человек, идите!
Кэндзи вышел из столовой, подошёл к охраннику-повару и кивнул ему на Юшкова, повар кивнул в ответ.
Утро было солнечное, яркое, весёлое, и день намечался такой же. Кэндзи вышел из глухой высокой калитки, постоял, поглядел направо, потом налево…
«Опять проверяется?..» — задался вопросом Степан, он встал рядом с киоском и читал газету. В пятнадцати метрах находился Ванятка.
Вид у японца был расслабленный, и Степан понял: «Не проверяется!»
Японец направился по Гиринской на Большой проспект, повернул, вышел на Соборную площадь и сел к рикше. Степан растерялся. Перед тем как тронуться за японцем, он подал знак Ванятке, чтобы тот сбегал за сменой соседние подворотни, и увидел, что, когда японец махнул рикше рукой, Ванятка уже маячил у Степана за спиной.
Рикша японцу попался старый, Степан мысленно почти что перекрестился и пошёл так быстро, как мог. Сложность заключалась в том, что было неизвестно, куда японец поедет, если об этом можно было бы хотя бы догадаться, Степан тормознул бы такси и поехал с опережением, а Ванятка пусть побегает, — молодой ещё. Вдруг Степан услышал слева шум, оглянулся и остолбенел: рядом плечом в плечо тихим шагом бежал другой рикша, и в его коляске сидел Ванятка. Степан увидел, что в широко раскрытых глазах Ванятки, смотревшего на него в упор, был ужас. Степан на ходу взобрался на сиденье и молча надавил на щуплого Ванятку так, что тот чуть не сломал перильца под левой рукой. Деревянная конструкция хрустнула, но выдержала, китаец обернулся, но, несмотря на то, что конструкция коляски рассчитана только на одного человека и никак иначе, ничего не сказал.
— Как ты с ним объяснился? — прошептал Степан, скосив глаза.
Худой Ванятка сидел боком, готовый вывалиться на мостовую.
— На пальцах, я объяснил, что хочу посмотреть город и он будет поворачивать направо или налево, когда я постучу по его ручкам, вот этим, на оглобли похожи… — свистящим шёпотом выдавил из себя Ванятка и ни разу не моргнул.
— Ладно, на базе разберёмся, комсомолец хренов… а пока побегай, — сказал Степан и надавил.
Коити ехал и смотрел на город пустыми глазами.
«Зачем меня вызвал Асакуса?» Он вспомнил, что при первой встрече генерал сказал, что — сидеть и разбираться с материалами «Отчизны».
«Что от этого толку? Допустим, человек близкий к Родзаевскому, или Власьевскому, или Адельбергу, или Матковскому что-то о них узнал и тут же сообщил в редакцию «Отчизны», значит, за ним надо следить, и он приведёт в эту самую редакцию или к связнику, а тот, в свою очередь, в редакцию! Но прежде надо узнать — кто это! А как это узнать? Только сами Родзаевский, Власьевский, Адельберг или Матковский могут сказать, кого они подозревают. Или надо знать, где находится редакция, установить за ней наблюдение, тогда её сотрудники приведут к…» Мысль медленно крутилась в голове, рикша уже добежал до привокзальной площади. «Стоп! — вдруг подумал Кэндзи. — А ведь фамилию Адельберга я в передачах не увидел ни разу: Родзаевский, Власьевский, Матковский и много других, даже пару раз сам Асакуса упоминаются, кто-то даже из передачи в передачу, а Адельберг — нет!» Коити ударил ногой по оглобле, китаец обернулся, и Коити показал, чтобы тот бежал обратно и быстрее.
Степан увидел, что рикша, вёзший японца, развернулся и побежал по Вокзальному проспекту в обратную сторону. Рикша добежал до Соборной площади, обогнул, и на углу Большого проспекта и Гиринской японец вышел, рассчитался и пошёл к особняку.
«Проверяется, падла!» — с досадой подумал Степан, от злости он соскочил и бросил догнавшему его Ванятке:
— Заплати! А я на чердак, понял?
Коити с силой хлопнул калиткой и почти бегом поднялся в комнату к Юшкову.
— Эдгар Семёнович!
— Что такое, что случилось? — Юшков обернулся и глядел на Коити поверх очков.
— Я хочу посмотреть все передачи, где упоминаются сотрудники БРЭМ…
— А жандармерии, а миссии?
— Нет, этого не надо! Только БРЭМ!
— Подождите полчаса, я сейчас разберу, у меня всё отмечено!
Кэндзи сидел кабинете с зелёными портьерами и думал: «Если моя догадка верна, то это не очень профессиональная работа. Старший Адельберг приходит с работы, всё рассказывает в кругу семьи, Сашик это слышит, или старик Тельнов, и передаёт в редакцию… Китайская прислуга в расчёт не идёт — «твоямоя» — всё просто. Но как Адельберг не слышит, что в передачах звучит именно та информация, которая известна ему, а сам он при этом не упоминается! Это неосторожно и слишком откровенно!»
Зашёл Юшков с пачкой бумаг, такой толстой, что Кэндзи посмотрел на неё с ужасом…
— Не пугайтесь, здесь все лица, которые могут вас заинтересовать, подчёркнуты… — Юшков поправил пенсне, — из миссии — красным, жандармерия — зеленым, а брэмовские — синим. Вас это интересовало?
— Наверное, да!
— Ну тогда извольте! — И Юшков положил пачку на диван рядом с Кэндзи.
Кэндзи поднял глаза на Юшкова и смотрел на него, не дотрагиваясь до бумаг.
— Всё-всё, ухожу! — Юшков повернулся и, раскачивая своё длинное худое тело, вышел из кабинета.
Как только за ним захлопнулась дверь, Коити выскочил, забежал в гостиную, схватил со стола несколько чистых листов машинописной бумаги и вернулся в кабинет.
Он стал перебирать сводки передач и откладывать в сторону все, на которых были следы синего карандаша. Всего набралось больше половины.
— Так-так, — шептал он, — Родзаевский, Власьевский, снова Родзаевский, Матковский, Родзаевский… — Он листал бумаги и по мере их убывания укреплялся в своей догадке. Когда он перевернул последний лист, то невольно вздохнул и откинулся на спинку дивана.
«А почему, собственно, я зацепился именно за Адельберга, а может быть, в окружении Родзаевского есть кто-то, или Матковского, например…»
Но чтото ему подсказывало, что его догадка, скорее всего, верна.
«И что теперь делать? Неужели я поставлю под удар Сашика?» Он вспомнил вчерашнюю встречу с ним и радость, которую испытал…
«Что же делать?»
Он встал, собрал бумаги и отнес их Юшкову.
— Ну и как, что-то нашли?
— Нет! — почему-то ответил Коити.
— Ну тогда отдыхайте, а я тут ещё потружусь.
Около четырёх часов дня, когда повар принёс поднос с чаем и вареньем, Кэндзи спросил:
— Эдгар Семёнович, а что вы думаете обо всём об этом?
— Ха! Что думаю? А уже ничего не думаю!
Кэндзи вопросительно посмотрел на него.
— Думаю, что они вещают с территории Советского Союза и здесь нам ловить нечего. Вычислить когото можно, если кто-то из окружения перечисленных здесь лиц допустит грубую ошибку. Тогда должна прозвучать команда «Взять!», но на это рассчитывать трудно, потому что с февраля никто такой ошибки пока не допустил, это — первое. Второе: работает много людей, информацию можно разделить на несколько категорий: общеполитическая, персональная по лицам, здесь, в Харбине, и бытовая. И третье: скоро нам всё это не понадобится! Вот так, молодой человек! На уточняющие вопросы отвечать не буду. Прочитаете с моё, догадаетесь сами.
Но Кэндзи не хотелось ни о чём догадываться, у него просто стало портиться настроение.
Японец вышел, хлопнул калиткой и остановился.
«Вот сейчас он точно проверяется!» — подумал Соловьёв и подозвал Ванятку к слуховому окошку.
— Оставайся здесь, я проветрюсь за японцем, прихвачу Чжана. На подмогу тебе пришлю Матею!
Когда Степан сбежал по лестнице, японец ещё стоял у калитки. Он постоял ещё секунду и пошёл. Он не оглядывался, резко повернул налево и направился к Большому проспекту. Прошёл до Соборной, обогнул площадь и пошёл вниз по Разъезжей, встал за деревом на противоположной стороне от дома Адельбергов и закурил.
Сашик поклонился уходящим японцам, рабочий день заканчивался, он с грустью посмотрел на свободное место Корнеича, на его столе ещё стояла траурная рамка с фотографией, где Корнеич был снят лет двадцать назад, и русский стакан с водкой, накрытый кусочком чёрного хлеба. Все ждали этого события, потому что Корнеич последний год болел и высыхал, он не мог ничего есть, и когда его хоронили, тем, кто нёс гроб, казалось, что там пусто. Завтра будет сорок дней.
Когда вышел последний японец, который поклонился не только Сашику, но и фотографии Корнеича, Сашик стал собирать бумаги. Было начало седьмого, Мура сегодня не в смене и должна закончить раньше, в семь. Он подумал, что надо зайти домой, взять книгу, которую обещал ей, а утром забыл, и глянул на часы: «Ещё сорок пять минут, если я не буду топтаться на месте, а сделаю всё быстро, даже моментально, то успею пешком, а лучше — бегом».
Он за секунду смахнул в ящик стола бумаги и поклонился Корнеичу.
Степан был на углу Большого и Разъезжей, Володя Чжан недалеко. Японец уже полчаса стоял, прислонившись к дереву напротив дома Адельбергов, и курил одну сигарету за другой. Степан видел вокруг себя на триста шестьдесят градусов, у него это получалось автоматически, и он увидел, что с Большого на Разъезжую сворачивает «Енисей». Тот шёл быстро, на проезжей части, оглядываясь направо и налево, увернулся от нескольких автомобилей, ступил на тротуар и глянул на часы. Степан шагнул за угол, но тут же понял, что это лишнее: «Енисею» явно было не до чего. Он выглянул и увидел, как «Енисей» толкнул ногой калитку и подошёл к двери на крыльце. Степан глянул на японца, тот отшагнул за дерево и тоже смотрел за «Енисеем». После того как «Енисей» взошёл на крыльцо, японец переступил с ноги на ногу и расслабленно опустил плечи.
«Чё-та странно, — подумал Степан про «Енисея», — чё— та сильно торопится, наверное, сейчас вылетит с такой же скоростью…» Он только успел подумать об этом, как «Енисей» вышел. Степан глянул на японца, тот вздрогнул, снова спрятался за дерево и стал смотреть в спину удаляющемуся по Разъезжей вверх к Большому проспекту «Енисею».
«А, видать, японец-то не сильно большой дока по части наружного наблюдения. Не просёк, что «Енисей» сразу-то выскочит», — подумал Степан, и его мысль тут же подтвердилась: японец перешёл на тротуар, по которому шёл «Енисей».
«Точно! Тюха тюхой! Ему надото идти по моей стороне: и для маневра место есть, и если «Енисей» обернется, то не сразу увидит!»
А для Степана это было в самый раз. Когда японец поднялся на Большой проспект, Степан подал знак Володе Чжану и тот тронулся за японцем.
«Енисей» дошёл до городской телефонной станции и прислонился плечом к афишной тумбе. Японец подошёл к нему со спины, секунду постоял, потом отошёл, «дал крюка» и подошёл к «Енисею» сбоку. Тот его не сразу увидел, а когда увидел, вздрогнул. Японец подал руку, они поговорили несколько минут, Степан отчётливо услышал, как сначала рассмеялся один, потом другой, они оба посмотрели на часы и расстались.
«Видать, сегодня договорились увидеться! За кем же идти?» Как ни старался Степан распределить свою группу так, чтобы на «кукушке» оставалось два-три свободных человека, количество объектов росло, обещанный китайскими подпольщиками транспорт, скорее всего, будет не раньше завтра, поэтому этот вопрос возникал всё чаще и чаще, спасибо хоть напротив особняка на Гиринской они нашли подходящий чердак.
Он постоял, чтобы выяснить, чего ждёт «Енисей»; Степан помнил доклад Матеи о том, что тот уже здесь стоял и ждал какую-то девушку или молодую женщину. Было светло, народу немного, и Степан оттянулся максимально назад, чтобы только видеть прислонённую к афишной тумбе фигуру «Енисея». Он на несколько дней отменил встречи с ним, чтобы не подвергать лишним опасностям, мало ли как работает местная наружка, может, она уже расщёлкала и Степана, и всю его группу и только ждёт повода всех схомутать… «Енисея» необходимо было максимально обезопасить. В случае если понадобится встреча, Ванятка, как они договорились, будет маячить напротив окна конторы, где тот работает, и когда он увидит Ванятку, то пойдёт за ним туда, где его будет ждать Степан. На крайний случай был телефон, но это — на крайний.
Ждать пришлось недолго: Степан увидел, как «Енисей» оттолкнулся плечом от тумбы и выпрямился. Степан всмотрелся в женщин, которые шли навстречу, и увидел одну. Она, судя по всему, только что вышла из центрального подъезда телефонной станции, шла и смотрела на «Енисея», и Степану показалось, что она улыбается ему. И правда, «Енисей» пошёл ей навстречу, женщина подошла, они взялись за руки и пошли по направлению к Соборной площади. Степан, не выпуская их из виду, обогнул площадь и встал в начале Старохарбинского шоссе. Он помнил слова Матеи о том, что вчера они шли по шоссе, потом дошли до поселка Мацзягоу, он даже помнил описание улицы, на которой стоял домик этой женщины.
«Енисей» проводил женщину домой, провёл у неё не больше получаса и вышел. На Старохарбинском шоссе он взял такси и уехал в сторону центра.
На углу Вокзального проспекта и Соборной площади Степана ждал Володя Чжан.
— Японец и этот наш, молодой русский…
«Это я тоже, что ли, ещё молодой?» — ухмыльнулся про себя Степан.
— …встретились только что и сидят на Китайской в кафе. Кафе пустое, поэтому мы туда войти не можем. Вести их после встречи?
День заканчивался, Степан до боли намял ноги, но надо было возвращаться на чердак, на Гиринскую, где он оставил двух своих товарищей.
Он шёл, вспоминал и обдумывал, как он от миссии взял под наблюдение японца, тот привёл к особняку, от особняка дважды за день доводил до дома «Енисея», а сейчас он сам следит за «Енисеем» от места встречи с молодой женщиной с телефонной станции.
«Пусть «Енисей» расскажет, что это за японец! Вот так! Ванятку завтра сгонять, — пускай приведёт его на явку».
Он дошёл до Гиринской и поднялся на чердак доходного дома, из которого выскочил несколько часов назад.
— Ну что у нас тут?
— Ничего, — ответил Ванятка. — Как будто там вообще никого…
Вдруг Степан услышал за спиной тихий свист, это свистнул Матея из-за кирпичного дымохода в середине чердака и махал рукой, а другой показывал, чтобы они не шумели. Степан и Ванятка пошли к нему, Матея стал махать интенсивнее, и они рванули.
— Что такое? — выдохнул Степан.
— Тсс! — Матея показал пальцем на закрытый люк на чердак с лестницы.
Степан смотрел, они спрятались за широкий кирпичный дымоход, Матея, крайний слева и ближний к люку, стоял с широко открытыми глазами и прижимал палец к губам.
Степан ничего не слышал. «Вот чёрт таёжный, — подумал он про своего следопыта, — я ничего не слышу, а он как кабан в лесу!..» Он закрыл глаза и затаился, и только тут даже не услышал, а почувствовал, что люк открывается.
Ещё утром, когда они поднялись на этот чердак, крышка люка сильно скрипела, они вытащили из карандаша грифель, растёрли и насыпали в петли, теперь крышка открывалась бесшумно, пол на чердаке тоже был тихий, засыпанный толстым слоем песка, перемешанного с опилками.
Степан вынул браунинг и взвёл курок. Они услышали, как тяжёлая деревянная крышка люка хряпнулась, видимо, у того, кто её открывал, не хватило сил удержать, и она опрокинулась. Они услышали громкое сопение.
«Не баба, не хозяйка простыней!» — подумал Степан и посмотрел на натянутую от стропила к стропилу верёвку с двумя серыми пересохшими простынями.
У люка все стихло, Степан глянул на Матею, тот показал, что гость пошёл к слуховому окну, снова приложил палец к губам и показал налево. Степан, стоявший между Матеем и Ваняткой, переложил браунинг из правой руки в левую и приготовился.
Гость показался слева, он выглянул из-за дымохода, и Матея ухватил его за горло и приподнял. Степан схватил пришельца за руки и выбил пистолет. Пришелец оказался старым и щуплым, Матея держал его на весу, и тот болтал носками китайских мягких тапочек, пытаясь достать до пола. Степан увидел, что его лицо сереет, и махнул Матее рукой. Матея поставил пришельца на ноги, ноги подкосились, и пришелец, придерживаемый Матеей, обмяк и стал молча валиться на опилки.
— Задушил?
Они с Матеей присели, Матея вытащил из кармана зеркальце и поднёс ко рту пришельца, зеркальце запотело.
— Нет, дышит, — прошептал он.
— Давай верёвку, — прошипел Степан Ванятке, — быстро!
Они связали гостю руки и посадили спиной к дымоходу.
— Чеши к китайцам, через час начнёт темнеть, пусть, где хотят, раздобудут грузовик и подгонят к соседней парадной. На всё про всё тебе час, максимум — полтора. Лети!
Пришелец пришёл в себя минут через десять. У него дрогнули веки, он судорожно вздохнул и попытался достать рукой горло, но руки были связаны за спиной, он только дёрнул плечом и хлопнул глазами. Матея положил ладонь ему на рот.
— Смотри опять не задави! — прошептал Степан.
Гость дышал и водил глазами по сторонам.
— Чё, паря, хотел простыни стырить?
Гость под ладонью Матеи не смог открыть рта и только кивнул.
— Будешь орать? — с угрозой спросил его Степан.
Гость замотал головой.
— Смотри, чуть шумнёшь, моментально придушим, а? — Степан кивнул на Матею, и тот улыбнулся. — Кого промышляем?
Гость попытался что-то сказать, но закашлялся под Матеиной ладонью и только после этого просипел:
— За простынями пришёл, своими!
Степан покачал головой:
— Вретес, господин хороший! — и показал пришельцу его пистолет. — Зовут как?
— Серёга! — просипел пришелец.
— А годов сколько, шестьдесят пять, шестьдесят семь?
— Шестьдесят шесть!
— Ну тогда какой же ты Серёга? Отчество сообщи!
— Мироныч!
— Вот это другое дело, Сергей Мироныч! Ладно, мы про тебя все знаем, врать будешь после. Заглуши его! — сказал Степан, Матея легонько ударил Сергея Мироновича ребром ладони ниже левого уха, и тот уронил голову.
Они встали и разминали затёкшие ноги, было ясно, что гость, скорее всего, никакой не воришка, чердачник, а филёр жандармерии или полиции, и не исключено, что он имеет отношение к особняку. Об этом ничего не свидетельствовало прямо, но осторожность, с которой он действовал, и штатное оружие китайских полицейских, браунинг, показывали, что их догадка может оказаться верной. Они решили, что оставят его в живых, но побеседуют в более подходящих условиях о причине такой его любознательности.
— На сколько ты его?
— Кто ж знает…
— Кто ж знает! — передразнил Степан и пошёл к слуховому окну. — Уже смеркается. Успел бы Ванятка, успел бы!
Генерал оглянулся.
Стол был пуст. Он постоял около открытого сейфа и поискал глазами что бы ещё положить, но, видимо, спрятал уже всё и стоял в растерянности. Он закрыл сейф и сел в кресло.
На столе оставалась одна последняя, сегодняшняя шифротелеграмма. Он её взял, но читать не стал. Мукден сообщил подтверждённые данные о том, что американцы одной бомбой уничтожили целый город — Хиросиму. Он поднял телеграмму над столом и отпустил, телеграмма качнулась в воздухе как осенний кленовый лист и косо упала. Всё было кончено, Асакуса это понял, в том смысле, что войну можно было считать конченной. Конченным можно было считать и рабочий день.
Асакуса вытащил чистый лист бумаги, открыл тушечницу, капнул воды и стал растирать в этой капле брусочек сухой туши. Он мысленно представил себе жену, четверых детей, надо было написать им письмо… Он вспомнил, как они всей семьёй, вшестером, сидели вокруг хибачи и жена накладывала лапшу, ему первому, а дети ждали, каждый своей очереди по старшинству, младшей дочке — только четыре годика, и она капризничала… Как редко он их видел, зато жена писала каждую неделю, он получал её письма, иногда с фотографиями…
Сейчас старший сын заканчивает военное училище, он уже вырос, а старшая дочь пошла в восьмой класс. В последний раз он видел их, когда получил генеральский чин, и все радовались, увидев его в новой форме. Форма была красивая, и сын завидовал, Асакуса видел это и радовался, он хотел, чтобы сын служил императору, как он, как отец, как дядька, как деды, как прадеды…
«Императору!..»
Асакуса вздрогнул.
«Императору!..» — подумал он уже осознанно, и видение пропало.
Он убрал кисточку, смыл тушь и насухо вытер салфеткой тушечницу. «Служить императору! Пока я один послужу императору!» Он снял трубку и набрал дежурного:
— Позаботьтесь, чтобы на заднем дворе стоял грузовик с тентом и чтобы постоянно дежурил водитель?
— Слушаюсь, господин генерал, будет исполнено…
Асакуса не дослушал:
— …и чтобы были мешки, приготовьте штук двадцать…
«Пора готовить документы к уничтожению и жечь надо в 731-м отряде… И надо что-то решать с Юшковым…»
Он перевернул лист календаря на завтрашний, уже сегодняшний день, 8 августа 1945 года, снова снял трубку и вызвал дежурного шифровальщика. Пока тот шёл, написал телеграмму в Мукден, в конце изложил своё предложение: «…по возможности обеспечить отправку «Дяди» в Токио… — в секретной переписке с разведуправлением штаба Квантунской армии Юшков проходил под псевдонимом «Дядя» — …а если такой возможности не представится, то…» Эту мысль ему додумывать не хотелось.
Евгений Анташкевич. Редактировал BV.
Все главы романа читайте здесь.
======================================================Желающие приобрести дилогию "Судьба нелегала Т." и (или) сборник рассказов "Флотский Дзен" обращаться ok@balteco.spb.ru
======================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отошлите ссылку другу. Спасибо за внимание.
Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно!
======================================================