(рассказ основан на реальных событиях)
Звонок раздался в два часа ночи. Кто звонит в два часа ночи? Только скорая. Или смерть. Ирина нашарила телефон, проклиная себя за то, что забыла выключить звук.
— Ира, — голос Димки был непривычно глухим. — Отцу плохо. Приезжай.
— Что случилось?
— Инфаркт. Второй. С реанимацией. Едь, говорю.
Трубка замолчала. Ирина села на кровати, чувствуя, как колотится сердце. Чертов Димка. Даже сейчас — командует. Даже сейчас ничего толком не объяснит.
В больничном коридоре пахло хлоркой и отчаянием. Ирина поймала себя на том, что вспоминает этот запах — шесть лет назад, когда отца привезли с первым инфарктом, всё было точно так же. Те же трещины на стенах. Та же медсестра с усталым лицом. И мать — сидит на краешке скамьи, спина идеально прямая, руки сложены на коленях. Будто не в больнице, а в театре. На "Лебедином озере". Только вот глаза — пустые. Выцветшие. И Димка — меряет шагами коридор, как зверь в клетке.
— Наконец-то, — брат вцепился в её локоть, потащил в сторону. — Где тебя носит? Уже полчетвертого!
— Ты звонил в два ночи. Я не волшебник, Дим. Что с папой?
— Хреново с папой. Вчера вечером стало плохо. Скорую вызвали. Три раза сердце останавливалось. Реанимировали. Сейчас в коме. На ИВЛ.
Ирина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Мама как?
— А ты посмотри, — Димка кивнул в сторону матери. — Сидит. Молчит. Ни слезинки. Только глаза сухие – страшно смотреть. Я говорю: "Мам, поезжай домой, поспи", а она – ни в какую. "Я никуда от Толи не пойду, пока не очнётся". Упрямая, как... — он осекся.
Ирина смотрела на мать и не знала, что страшнее — её каменное спокойствие или истерика Димы. Брат всегда был громким. Резким. Отец его таким сделал — "мужика из тебя вырастим". А она всегда была тихой. Маминой.
— Ириш, поговори с ней, а? — Дмитрий вдруг сжал её руку. — Я уже не знаю... Она меня не слушает. А у меня дела в Москве, я не могу тут торчать неделями. И вообще... — он махнул рукой.
Ирина подошла к матери. Нина Сергеевна подняла глаза — сухие, но красные. Не плакала, но и не спала всю ночь.
— Мамуль... — Ирина села рядом.
— Пришла, доченька, — мать взяла её за руку. Ладонь была холодной и шершавой. — Хорошо, что приехала. Папе будет спокойнее.
— Тебе надо отдохнуть. Врачи что говорят?
— Врачи... — мать поджала губы. — "Состояние стабильно тяжелое". Это они так говорят, когда не знают, выкарабкается человек или нет. Но твой отец сильный. Он справится. А я буду рядом.
Дмитрий, стоявший рядом, не выдержал:
— Мам, перестань уже. Тебе самой скоро в больницу лечь придётся. Чего добиваешься? Ирина приехала, посидит с папой. А ты домой — спать. Я такси уже вызвал.
— Не надо мне такси, — голос матери стал жёстким. — Я от Толи не уйду. Даже не проси.
— Да что ты за человек такой! — взорвался Димка. — Он всю жизнь тебя мурыжил, орал по поводу и без, а ты всё "Толенька" да "Толенька"!
Нина Сергеевна посмотрела на сына так, что он осекся.
— Ты, Дима, многого не понимаешь. И не суди то, чего не знаешь.
— Да что тут знать! — Дмитрий понизил голос, но злость никуда не делась. — Всю жизнь крутился как белка в колесе. Сколько себя помню — вечно на работе. А потом ужин, диван и телевизор. И ты при нём — подай, принеси, пожалей. Он тебя хоть раз пожалел? Хоть раз спросил — "Нина, ты как"?
Ирина видела, как напряглось материнское лицо. На секунду показалось, что сейчас впервые за всю жизнь мать ударит сына. Но нет.
— Твой отец — лучшее, что случилось в моей жизни, — тихо сказала она. — После вас с Ириной, конечно. И я буду рядом с ним столько, сколько потребуется. А если ты такой занятой — езжай в свою Москву. Никто не держит.
Дима выругался сквозь зубы.
— Ирка, вразуми ты её! Ей 62, а не 20, чтобы так над собой издеваться! Сиделку наймём, всё будет нормально.
— Не будет, — мать повернулась к дочери. — Ириночка, милая, я знаю, ты меня поймёшь. Никакая сиделка не заменит родных рук, родного голоса. Твой отец должен чувствовать, что я рядом. Что я жду. Разговариваю с ним. Держу за руку. Это важно.
Дмитрий закатил глаза:
— Да он в коме, мама! Он ничего не чувствует! Ничего!
Ирина видела, что брат на грани. Что мать не уступит. И что сама она не знает, кто прав.
— Давайте по очереди? — предложила она. — Мама немного отдохнёт, а я посижу. Потом поменяемся.
— Нет, — твёрдо сказала Нина Сергеевна.
— Иди ты, — почти одновременно бросил Дмитрий.
Семья Волковых, образец для подражания. Ирина горько усмехнулась. Всегда казалось, что у них всё идеально. Отец сильный, властный. Мать понимающая, мягкая. Красивая пара, душа в душу. А теперь — вот: брат злится, мать упрямится. И отец между жизнью и смертью.
К ним подошла медсестра:
— Родственники Волкова? Можно по одному, только недолго. Он в реанимации, но врач разрешил на пять минут. И только близким.
— Я жена, — Нина Сергеевна встала. — Я пойду.
Дмитрий дёрнулся было что-то сказать, но Ирина положила руку ему на плечо. Не сейчас. Только не сейчас.
Нина Сергеевна вернулась минут через десять – бледная, осунувшаяся, но по-прежнему с прямой спиной. Она молча села на скамью. Ирина и Дмитрий переглянулись.
— Ну что? — не выдержал Дмитрий. — Как он?
— Спит, — просто сказала мать. — Трубки везде. Аппараты. Но дышит. Я говорила с ним. Сказала, что мы все здесь. Что ждем. Что нужно просыпаться.
— Мама, — осторожно начала Ирина. — Может, все-таки поедешь домой? Я обещаю, что буду звонить каждый час...
— Врач сказал, что ближайшие сутки критические, — перебила ее Нина Сергеевна. — Я останусь. Вы не беспокойтесь. Я вам не помешаю.
Дмитрий громко выдохнул, отвернулся к окну. Ирина видела, как напряглись его плечи.
— Ты как заведенная, мам, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Всю жизнь такая. Как будто нет у тебя своей жизни, своих интересов. Всё папа, папа... А что ты с него имеешь?
Нина Сергеевна внимательно посмотрела на сына.
— У меня есть семья, Дима. Дети. Любимый муж. Дом. Что еще нужно?
— А что ты сама хочешь? — Дмитрий повернулся к ней. — Когда ты последний раз делала что-то для себя, а не для него?
— Я делаю для себя, когда делаю для него, — тихо ответила мать. — Ты не поймешь.
— Да уж куда мне, — усмехнулся Дмитрий.
В коридоре повисла тяжелая тишина. Ирина чувствовала, что должна что-то сказать, но не знала что. Она смотрела на мать и брата и видела, как глубока пропасть между ними.
Неожиданно за спиной раздался знакомый голос:
— Ниночка! Я как узнала, сразу примчалась!
Вера Павловна, соседка, старая подруга матери. Маленькая, суетливая, но удивительно энергичная для своих семидесяти.
— Ой, и Ирочка тут! И Димочка приехал! Вся семья в сборе. Как Анатолий Петрович?
— Стабильно тяжелое, Вера Павловна, — ответила Ирина, заметив, что мать вдруг отвернулась к стене.
— Ой, горе-то какое! — Вера Павловна покачала головой. — Но вы не переживайте. Анатолий Петрович у вас крепкий, не первый раз выкарабкивается. Вы, главное, все вместе держитесь. В семье сила.
Дмитрий дернул плечом:
— Да уж, семья... Сила...
Вера Павловна посмотрела на него с укором:
— Ты это, Дима, брось. Вон, на родителей своих посмотри. Всю жизнь вместе, и в горе, и в радости. Нина-то как держится! Я бы уж давно раскисла, а она молодец.
— Да уж, молодец, — повторил Дмитрий с непонятной интонацией.
Ирина почувствовала, что нужно увести брата. Встала, взяла его под руку:
— Дим, пойдем, купим кофе. Мама, Вера Павловна, вам принести что-нибудь?
— Мне не надо, — отозвалась мать, не оборачиваясь.
— А мне если чайку, — начала Вера Павловна, но Дмитрий уже потащил Ирину за собой.
В маленьком больничном буфете было пусто. Дмитрий заказал два кофе и уселся за дальний столик. Ирина молча села рядом. Она видела, что брат на грани.
— Знаешь, что меня убивает? — наконец сказал он, разглядывая свою чашку. — Эта ее самоотверженность. Надрывная, демонстративная.
— Дим, ты несправедлив, — тихо возразила Ирина. — Мама не из тех, кто любит показуху.
— А я и не говорю, что она притворяется, — он сделал глоток кофе и поморщился. — Она и правда ведь в него верит. В этот идиотский образ семьи. Папа, мама, дети. Добрые, любящие. Сказки рассказывает. "Ваш отец лучшее, что случилось в моей жизни".
— Ты злишься на нее за то, что она любит отца?
— Я злюсь на нее за то, что она не видит дальше своего носа! — Дмитрий понизил голос, но в нем отчетливо слышалась ярость. — Сколько он ей крови выпил за эти годы? А она все терпит, терпит. Идеальная жена, блин.
— Может, это и есть любовь? — осторожно спросила Ирина.
Дмитрий посмотрел на нее как на дурочку:
— Любовь – это когда себя не теряешь. А она себя давно потеряла, только не видит. Вот что меня бесит.
— А ты себя не потерял в своей Москве? — вдруг спросила Ирина.
Брат хмыкнул:
— Я? Нет. Я себя нашел. Это разные вещи, Ирка.
— Тебе так кажется. А мне кажется, что мама себя в нас нашла. В отце, в семье. И она счастлива так.
— Ха! — Дмитрий вдруг оживился. — Счастлива? Да она просто не знает, что такое настоящее счастье! Всю жизнь на побегушках у папаши. "Ниночка, подай тапочки. Ниночка, чай сделай. Ниночка, что ты опять наделала?" — передразнил он. — А он ее хоть раз спросил, чего она хочет?
— А ты спрашивал? — тихо сказала Ирина.
Дмитрий осекся. Ирина видела, что попала в точку.
— Я... — он запнулся. — Я не...
— Вот и я нет, — вздохнула Ирина. — Мы все принимаем ее заботу как должное. А она, может, именно так и хочет жить. Не все меряют счастье карьерой и деньгами, Дим.
— Дурацкая философия, — буркнул брат, но злость в его голосе уже поутихла.
— Может, и дурацкая, — согласилась Ирина. — Но это ее выбор. И мы должны его уважать.
— Ирин, я должен уехать по работе. Сегодня.
— Что-то случилось?
— Бизнес, — коротко ответил он. — Всё может рухнуть, если не вмешаюсь. Я должен быть в Москве через три часа.
— Езжай, — Ирина понимала, что спорить бесполезно. — Мы справимся.
— Ты... — Дмитрий замялся. — Ты не сердишься?
— Нет, — она поднялась и обняла его. — Я понимаю. Правда.
— Ты всегда понимаешь, — он неловко потрепал ее по плечу. — Маме скажешь?
— Скажу.
Дмитрий кивнул и быстро вышел из буфета. Ирина видела, как он на ходу вызывает такси. Не попрощался с матерью. Не заглянул к отцу. Вечно куда-то спешит. Вечно что-то важнее семьи.
Но осуждать его она не могла. Сложно быть рядом, когда не знаешь, как помочь. Сложно говорить с матерью, которая не слышит. Сложно смотреть на отца, который всегда был таким сильным, а теперь лежит опутанный проводами.
Она вздохнула и пошла обратно в коридор. Матери и Веры Павловны не было. Ирина спросила у медсестры и узнала, что Нина Сергеевна снова попросилась к мужу. "Дежурный врач разрешил. Но только на пять минут".
Ирина села на скамью и закрыла глаза. Воспоминания нахлынули внезапно – детство, отец, мать. Как они жили? Счастливо? Примерно? Она не знала. Она всегда смотрела на родителей сквозь пелену детского восхищения. Папа — самый сильный, самый умный. Мама — самая красивая, самая добрая. Когда это начало меняться? Когда она увидела трещины в их идеальном мире?
Они не были идеальными. Отец — вспыльчивый, требовательный. Мать — слишком мягкая, слишком уступчивая. Но они были вместе. Всегда.
Интересно, любили ли они друг друга так, как она представляла? Или это была просто привычка? Обязательство? Потребность?
— Ирочка? — голос матери вырвал ее из размышлений. — А где Дима?
— Уехал, — просто ответила Ирина. — По работе надо вопросы решить.
— Ааа, — мать кивнула, будто ничего другого и не ожидала. — Что ж, у него своя жизнь. Свои заботы.
— Ты не сердишься?
— На что? — Нина Сергеевна пожала плечами. — Он взрослый человек. Сам решает.
— Мама, — Ирина посмотрела ей в глаза. — Скажи честно. Вы с папой... вы всегда были счастливы?
Нина Сергеевна удивленно приподняла брови:
— Странный вопрос, Ира. Счастье — это не постоянное состояние. Это моменты. Их было много. Очень много.
— А остальное время?
— А остальное время — жизнь.
Ирина хотела спросить еще что-то, но из ординаторской вышел врач – молодой, усталый, с темными кругами под глазами.
— Родственники Волкова? — он посмотрел на мать и дочь.
— Да, — Нина Сергеевна тут же вскочила. — Я жена. Как он?
— Есть небольшие улучшения, — врач говорил тихо, спокойно. — Появились признаки сознания. Но ближайшие трое суток всё равно критические. Мы делаем всё, что можем.
— Можно к нему? — голос матери дрогнул впервые за весь день.
— Вы у него уже были... поэтому нет.
К вечеру Ирина почти насильно увезла мать домой. Нина Сергеевна согласилась только после того, как заведующий отделением пообещал лично позвонить, если произойдут изменения. Ирина смотрела, как мать собирается – механически, как робот. Руки дрожат, но спина всё такая же прямая. Несгибаемая Нина Сергеевна.
Дома было тихо и пусто. Ирина сразу почувствовала какую-то неправильность – обычно здесь гремел телевизор (отец любил смотреть новости на полной громкости), шумела стиральная машина (мать постоянно что-то стирала), звенела посуда на кухне. А сейчас – тишина. Как в склепе.
— Ты голодна? — спросила мать, снимая пальто. — Я могу что-нибудь разогреть.
— Не беспокойся, мама. Я сама. Ты иди отдыхай.
— Нет, — Нина Сергеевна упрямо покачала головой. — Я не усну всё равно. Лучше делом заняться.
Она прошла на кухню и начала греметь кастрюлями. Ирина пошла за ней, села за стол.
— Мам, — осторожно начала она. — Как ты думаешь что сказал врач, это правда?
Нина Сергеевна замерла на секунду, потом продолжила нарезать хлеб.
—Есть улучшения. Но всё еще очень серьезно, — она помолчала и добавила тише: — Они не уверены, что не будет повреждений мозга. После комы. После остановок сердца.
— Ох, мама...
— Но я верю, что всё будет хорошо, — твердо сказала Нина Сергеевна. — Твой отец сильный. Он справится.
Она поставила перед дочерью тарелку с дымящимся борщом.
— Ешь, Ирочка. Нужно поддерживать силы.
Ирина послушно взяла ложку. Борщ был вкусным – как всегда у матери. Уютная еда из детства. Она вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз ела домашний борщ. Всё кафе да рестораны, всё на бегу...
— Знаешь, — вдруг сказала мать, присаживаясь напротив с чашкой чая, — я ведь его сразу заметила. Твоего отца. На танцах. Самый красивый был. И самый серьезный. Не то что другие – те только и ждали, как бы девчонку полапать. А Толя – нет. Проводил до дома, под руку вел, о звездах рассказывал.
— О звездах? — удивилась Ирина. — Папа?
— Да, — Нина Сергеевна улыбнулась воспоминаниям. — Он тогда мечтал астрономом стать. Все созвездия знал. Показывал мне Большую Медведицу, Кассиопею... А потом – инженером пошел. Так надежнее, говорил.
— Я не знала, — тихо сказала Ирина.
— Многого не знаете, — так же тихо ответила мать. — Он ведь вам только строгого папу показывал. А со мной — другой был. Нежный. Ранимый даже.
Ирина с трудом могла представить отца нежным. Или ранимым. Анатолий Петрович всегда был суровым, требовательным. "Держать спину, Ирина!", "Что за оценки, Дмитрий?", "Нина, ты опять деньги разбазарила?".
— Он ведь хотел как лучше, — сказала мать, будто прочитав ее мысли. — Для вас старался. Для семьи.
— А для тебя?
Нина Сергеевна посмотрела на дочь долгим взглядом.
— И для меня тоже, Ира. По-своему.
Утром их разбудил телефонный звонок. Нина Сергеевна, спавшая одетой поверх покрывала, схватила трубку с такой скоростью, словно и не спала вовсе.
— Да!
Ирина в ужасе вскочила, думая о самом страшном, но по лицу матери поняла – нет, не то. Нина Сергеевна слушала, кивала, переспрашивала. Потом положила трубку и повернулась к дочери:
— Он пришел в сознание. Ночью. Врач говорит, кризис миновал.
— Мама! — Ирина бросилась к ней, обняла. — Это же замечательно!
— Да, — Нина Сергеевна как-то странно улыбнулась. — Замечательно. Только вот... он не совсем в себе. Бредит немного. Всех посылает. Медсестер обзывает. Врачи говорят – это нормально, после комы такое бывает. Нужно время.
— Как он тебя узнал? — спросила Ирина.
— Не знаю, — тихо ответила мать. — Еще не пускают к нему. Только после обеда разрешат. Поедем вместе?
В больнице все изменилось. Вместо тягостной тишины – суета, деловитость. Отца перевели из реанимации в палату интенсивной терапии, но всё же.
— Ох и тяжелый у вас муженек, — сказала полная медсестра, останавливаясь рядом с Ниной Сергеевной. — Всю ночь матерился. Всё ему не так. То судно не подали, то подушка жесткая. Еле успокоили.
— Это он от страха, — тихо ответила мать. — Он не злой, просто боится.
Медсестра хмыкнула:
— Ну-ну. Идите, только по одному. Там еще два человека лежат. И недолго, он еще очень слаб.
— Я первая, — Нина Сергеевна решительно направилась к палате.
Ирина села ждать. Она вдруг поняла, что боится встречи с отцом. Каким он будет? Что скажет? Вспомнит ли ее вообще?
Мать вышла минут через пятнадцать – бледная, но спокойная.
— Он ждет тебя, — сказала она. — Только... не обижайся, если что. Он правда не в себе еще.
Ирина кивнула и на негнущихся ногах пошла в палату.
Отец лежал у окна – похудевший, осунувшийся, какой-то съежившийся. Совсем не тот Анатолий Петрович, которого она помнила – широкоплечего, громогласного. От него пахло лекарствами и почему-то страхом. Он повернул голову, когда она вошла, и хрипло спросил:
— Иринушка? Это ты, что ли?
— Я, папа, — она подошла, осторожно присела на край кровати. — Как ты себя чувствуешь?
— Паршиво, — он закашлялся. — Грудь болит. Голова кружится. Эти коновалы только и знают, что уколы тыкать. Небось, угробить хотят, чтоб место освободить.
— Что ты такое говоришь? — испугалась Ирина. — Они тебя спасли!
— Ага, спасли, — он поморщился. — Лучше б не спасали. Что толку? Лежу как бревно. Ни поссать нормально, ни встать.
— Папа...
— Ладно, не нуди, — он вдруг схватил ее за руку с неожиданной силой. — Димон приезжал?
— Да, был вчера. Но ему пришлось срочно вернуться в Москву. По работе.
— Работа, работа, — отец презрительно скривился. — Деньги зарабатывает, а толку? Сын называется. Мать одну оставил?
— Нет, я же здесь, — тихо сказала Ирина.
— Ты, — он посмотрел на нее странным взглядом. — Ты всегда была правильной девочкой. Мамина дочка.
— Стараюсь, — растерянно ответила она.
— И что, счастлива?
Вопрос застал ее врасплох. Отец никогда не интересовался ее счастьем. Успехами – да. Оценками, работой. Но не счастьем.
— Не знаю, папа, — честно сказала она. — Наверное, да.
— Врешь, — он усмехнулся. — Я же вижу. Одна, без мужика, без детей. Какое тут счастье?
— Папа, давай не будем сейчас...
— А когда? — он снова закашлялся. — Когда будем? Когда сдохну?
— Не говори так!
— А как говорить? — он вдруг повысил голос, и с соседней койки кто-то недовольно зашикал. — Жизнь прошла, и что? Завод закрыли. Пенсия — копейки. Здоровье ни к черту. Толку от меня теперь? Только мать мучаю.
— Она тебя любит, — тихо сказала Ирина.
— Любит, — он прикрыл глаза. — Дура потому что. Я ей всю жизнь испортил, а она всё "Толенька" да "Толенька".
— Почему испортил? — удивилась Ирина.
Отец открыл глаза и посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом:
— Потому что не любил, как она того заслуживала. Вот почему.
Ирина замерла. Никогда — ни разу за всю жизнь — отец не говорил ничего подобного. Анатолий Петрович всегда был скуп на эмоции, особенно на признания. Она смотрела на его осунувшееся лицо и не знала, что сказать.
— Думаешь, я не понимаю? — продолжил отец, глядя куда-то мимо дочери. — Всё понимаю. Всю жизнь орал, командовал. А она терпела. И знаешь, почему терпела?
— Потому что любит, — тихо ответила Ирина.
— Да, — он сглотнул. — А я... я любил? Не знаю. Привык. Нуждался. Это другое.
За окном пролетела стая голубей. Отец проводил их взглядом.
— Я ведь чуть не ушёл от вас, когда ты в шестом классе была, — вдруг сказал он.
Ирина вздрогнула: — Что?
— Влюбился, как мальчишка. В бухгалтершу с работы. Моложе меня на десять лет. Красивая такая. Светка. Голова закружилась. Думал — вот оно, счастье настоящее. Уйду, начну заново, — он помолчал. — Мать узнала. Случайно. Письмо моё нашла. Плакала ночами. А утром — как ни в чём не бывало. Завтрак. Рубашка выглаженная. Улыбается.
— И что?
— Ничего. Я остался. Светка уволилась. А с матерью... с матерью будто уговор молчаливый заключил. Я не ухожу — она не вспоминает. Только с тех пор всё как-то... неправильно стало. Я злее. Она тише.
Ирина сидела, оглушенная. Ей было тринадцать в тот год, и она ничего не замечала. Вообще ничего.
— И что, ты до сих пор думаешь о той женщине?
Отец посмотрел на неё так, будто она сморозила чушь: — Да какая женщина, Ирин. Тридцать лет прошло. Её, может, уже и в живых нет, — он вздохнул. — Я о другом думаю. Вот лежал в реанимации, помирал... чувствовал, что помираю... и понял — ничего после меня не останется. Пустота.
— Папа, как не останется? А мы с Димой? Твои дети...
— Дети, — он хмыкнул. — Дима в своей Москве, ты в своей работе. Раз через раз звоните. На день рождения. На Новый год. А мать... мать всю жизнь рядом. А я? Что я ей дал? Что я вообще для неё сделал?
По его небритой щеке вдруг скатилась слеза. Такая одинокая и неуместная на этом суровом лице, что Ирине стало не по себе.
— Я с ней даже в театр ни разу не сходил. Знаешь? Она любит театр. А я всё отказывался. «Делать мне нечего, на этих ломак смотреть». А телескоп... знаешь, у меня же телескоп был. Маленький. Ещё до института купил. А потом — завод, семья, деньги... Продал. Так и не показал вам ни Сатурн, ни туманность Андромеды. Ничего.
— Папа, перестань, — Ирина сжала его руку. — Ты многое сделал. Дом. Работа. Мы выучились. У нас всегда было всё необходимое.
— Необходимое, — эхом отозвался отец. — А сколько было ненужного? Злости моей. Раздражения. Упрёков. Ты мать видела? Спина как струна. А ведь ей больно. У неё спина больная. Сколиоз. Но она не показывает. Никогда. Я тридцать лет смотрю, как она сквозь боль спину держит, а ни разу не сказал — «Нина, расслабься. Сядь удобнее. Обопрись».
Он замолчал, тяжело дыша. Ирине захотелось выйти. Срочно. Немедленно. Слишком тяжёлым было это откровение.
— Дима правильно делает, что не приезжает, — вдруг сказал отец. — На что смотреть? На развалину? На мужика, который только в реанимации понял, что жил неправильно? — он повернулся к окну. — Ты иди, Ириш. Мать, поди, тоже переживает. Скажи ей... скажи, что я сплю. Я потом сам с ней поговорю.
Дома Ирина набрала номер брата. Тот ответил сразу же, как будто ждал звонка.
— Ну как он? — спросил Дмитрий вместо приветствия.
— Лучше. Но очень слаб. И... странный. Говорит странные вещи.
— Какие?
— Про то, что маму не любил. Что зря всю жизнь прожил. Что чуть не ушёл от нас тридцать лет назад.
— А, это, — Дмитрий вздохнул. — Я знал.
— Ты знал? — Ирина задохнулась от возмущения. — И не говорил?
— А что говорить? Это их дела. Семейные скелеты в шкафу. Да и потом, я случайно узнал. Подслушал их разговор. Мне лет десять было. Они думали, я сплю. А я всё слышал. «Толя, я всё знаю. Я тебя не держу. Если хочешь — уходи». А он: «Нина, я дурак. Прости меня. Никуда я не уйду».
— Господи...
— И что? — продолжал Дмитрий. — После этого что-то изменилось? Нет. Всё осталось как было. Только он стал ещё больше заедать её. Доказывая что-то. Может, себе. Может, ей. А она всё терпела и терпела. Вот поэтому я и не хочу быть таким. И жить так не хочу. С этими недомолвками. С эти враньём. С этим чувством вины.
— А как хочешь?
— Честно, — коротко ответил брат. — И весело. Я лучше один буду, но свободный. Чем, как они. Рядом, но несчастные.
— Ты так говоришь... а сам до сих пор не женился.
— Не нашёл никого, — он усмехнулся. — Или от себя бегаю. Боюсь папашей стать. С его вспышками. С его цепким взглядом. А вдруг я тоже такой?
— Ты не такой, — тихо сказала Ирина.
— Откуда знаешь? — так же тихо спросил он.
— Потому что уже можешь это увидеть. И не хочешь повторять.
Дмитрий помолчал.
— Я приеду, как смогу. Постараюсь побыстрее закрыть дела. Тяну до последнего, знаю. Боюсь, наверное. Его. И себя.
— Приезжай, — сказала Ирина. — Мама будет рада. И отец. Правда будет.
— Ага, — в трубке что-то зашуршало. — Ладно, Ирин. Пока. Обнимаю.
Она положила трубку и подняла глаза. В дверях стояла мать с двумя чашками чая. Худая, прямая, с покрасневшими глазами. Как давно она там стоит? Что слышала?
— Дима звонил? — спросила Нина Сергеевна.
— Да. Сказал, будет, как только освободится.
Мать кивнула и протянула ей чашку: — Пей, пока горячий. С мятой. Как ты любишь.
Ирина взяла чашку и впервые за много лет внимательно посмотрела на мать. На горькие складки у губ. На седину, которую та даже не пыталась закрасить. На руки — натруженные, в старческих пятнах. Господи, когда она так постарела?
— Мама, — осторожно начала Ирина, — папа говорил странные вещи. Про то, что не любил тебя, как ты того заслуживаешь. Про то, что всё зря.
— Это не странно, — Нина Сергеевна присела на краешек стула. — Человек, который смотрел в глаза смерти, многое видит по-другому. И себя. И свою жизнь. И близких.
— Но он сказал, что чуть не ушёл от нас. Тридцать лет назад.
Лицо матери дрогнуло.
— И ты знала, — догадалась Ирина. — Всегда знала.
— Конечно, — Нина Сергеевна отпила чай. — Я же не слепая. И не дура. Заметила сразу. Изменился. Рассеянный. То улыбается в пустоту. То злится без причины. Потом письмо нашла. В кармане пиджака. Она звала его начать всё заново. В Ленинграде. Вещи собрать и приехать.
— И что ты сделала?
— Положила письмо, где нашла. И стала ждать.
— Просто ждать?
Нина Сергеевна улыбнулась: — Не просто. Мне было очень страшно, Ирочка. Мне было около тридцати. Двое детей. Работа в школе. Как я без него? Но я знала одно: если держать человека, который не хочет быть с тобой — это мука. И ему, и тебе. Так что если бы он решил уйти — я бы не стала мешать.
— Поэтому ты не устроила скандал, — поняла Ирина.
— Конечно. Какой толк от скандалов? Криками счастья не построишь. Либо он сам решит остаться. Либо...
— Но он остался.
— Да, — Нина Сергеевна вздохнула. — Начал приходить домой пьяным. Орать. Потом затих. А потом сам заговорил. Плакал. Просил прощения. А я... — она замолчала. — А я простила. И всё.
— Всё? Просто — всё?
— А как иначе? — мать удивлённо посмотрела на неё. — Разве можно любить и не прощать?
Ирина думала о Сергее — бывшем муже. Как он предал её. Как она так и не смогла его простить, несмотря на все его извинения и обещания. И ушла. И правильно сделала, всегда говорила себе. А теперь вдруг задумалась — правильно ли?
— Но это же сложно, мам. Простить. И жить, как будто ничего не было.
— Кто сказал "как будто"? — Нина Сергеевна покачала головой. — Было. Конечно, было. И боль, и обида. Только вот что я поняла, Ирина. Любовь — это не когда всё гладко. Любовь — это когда можешь простить. Когда принимаешь человека целиком. Со всеми его слабостями, ошибками, падениями. Когда видишь его настоящего — и всё равно любишь.
Она допила чай и поставила чашку на стол.
— Я знаю твоего отца, дочка. Я его насквозь вижу. И понимаю. Он не идеален. Далеко не идеален. Но другого у меня нет, никогда не было. И не надо.
— Даже если он не любит тебя так, как ты его?
Нина Сергеевна вдруг улыбнулась: — А кто сказал, что не любит? Любит. По-своему. Как умеет. И этого достаточно. И знаешь, — она помолчала. — Эта беда... она всё изменит. К лучшему.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что он мне сегодня сказал, — мать вдруг покраснела, как девчонка. — Знаешь, что сказал? «Нина, мы съездим в Питер, когда я поправлюсь. В Эрмитаж. И на лебедей твоих посмотрим». А ведь я звала его тридцать лет. Каждое лето. И всегда слышала одно: «Нина, да ну его. Делать нам нечего — по музеям шляться».
В её глазах стояли слёзы. Но совсем не горькие. Счастливые.
Через три дня прилетел Дмитрий — взъерошенный, нервный, с дорогим коньяком и букетом для матери. Отца как раз перевели в общую палату. В коридоре они с братом столкнулись нос к носу.
— Привет, Дим, — Ирина обняла его. — Не ожидала тебя так скоро.
— Я сам не ожидал, — он неловко улыбнулся. — Контракт сорвался. Я психанул, послал всех, улетел. Как он?
— Лучше. Говорит уже нормально. Не бредит. Вчера даже немного сидел. Хочешь зайти к нему? Там мама сейчас, но она выйдет.
— Хочу, — он помялся. — Очень хочу.
Ирина кивнула и пошла за матерью. Через минуту та вышла из палаты с встревоженным лицом: — Димочка приехал?
— Да, мам. Он хочет поговорить с папой.
Нина Сергеевна понимающе кивнула и села на скамью. Они молча ждали. Пять минут. Десять. Пятнадцать.
— Как думаешь, о чём они говорят? — не выдержала Ирина.
— О мужском, — просто ответила мать.
Наконец, дверь открылась. Дмитрий вышел — бледный, но спокойный. За ним медленно, опираясь на капельницу, шёл Анатолий Петрович.
— Я сказал — сам дойду, — сердито бормотал он. — Не калека пока.
Нина Сергеевна вскочила: — Толя! Куда? Что ты делаешь?
— К тебе иду, — просто ответил он. — Соскучился. Сколько можно одному лежать?
— Но врач не разрешал...
— Да к чёрту врача, — он улыбнулся с неожиданной теплотой. — Пять минут посижу с вами — и ничего со мной не случится.
Ирина смотрела, как Дмитрий осторожно ведёт отца к скамье. Как мать суетится рядом. Обычная картина — семья в больнице. Мать, отец, дети. Но что-то изменилось. Что-то невидимое, но важное. Будто треснула стена между ними. Или открылась дверь. Или просто пошёл дождь после долгой засухи.
— Сядь рядом, Нин, — Анатолий Петрович похлопал по скамье. — Вы тоже садитесь, оглоеды. Что столбами стоите?
Они сели — впервые за много лет так близко друг к другу. Физически. И душевно. Отец протянул руку и неловко погладил мать по щеке — жест, которого Ирина никогда раньше не видела.
— Я им всё рассказал, Нин, — тихо сказал он. — Про мои глупости. Про то, как ты меня вытащила. Простила. Хватит уже молчать. Есть вещи, о которых надо говорить. Пока не поздно.
— Толя, — мать покраснела. — При детях...
— А что при детях? — он усмехнулся. — Они уже взрослые. Пусть знают. Что я был дураком. И, может, до сих пор дурак. Но что я тебя... — его голос дрогнул, — что я тебя очень люблю. По-своему. Неумело. Но люблю.
Дмитрий вдруг встал и отошёл к окну. Ирина видела, как напряглась его спина. А потом она увидела, как мать — её строгая, прямая мать — положила голову на плечо отца и заплакала. Тихо. Безмолвно. Но так отчаянно, что у Ирины сжалось сердце.
— Ну что ты, Ниночка, — растерянно бормотал отец, гладя её по седым волосам. — Что ты... Всё ведь хорошо. Всё теперь будет хорошо.
Ирина встала и подошла к брату. Он стоял, прижавшись лбом к оконному стеклу. Она положила руку ему на плечо.
— Знаешь, — тихо сказал он, не оборачиваясь, — я, кажется, всю жизнь злился. На него. На неё. На всех нас. А сейчас, — он сглотнул, — сейчас мне просто стыдно. Всю жизнь на них обижался. А они, оказывается, живые люди. Со своими ошибками. Но они... справились как-то. Вырулили. А я всё бегу и бегу. От себя. От них.
— Они ведь тебя любят, Дим, — шепнула Ирина. — Очень. Просто тоже не умеют говорить об этом.
Брат кивнул, не оборачиваясь.
— Уезжать надо поменьше, — глухо сказал он. — Звонить почаще. Пока они есть.
Ирина обняла его за плечи, и они молча смотрели в окно. За стеклом падал первый снег — робкий, неуверенный, таявший, не долетая до земли. Октябрь. Время перемен.
А потом вдруг раздался смех. Они обернулись. Мать смеялась — звонко, как в молодости. А отец рассказывал что-то, размахивая руками:
— ...и вот тогда я ему и говорю: "Слушай, начальник, ты эти шуточки брось. Если не можешь нормально платить — мы в лес уйдём, партизанить будем!"
И Ирина вдруг поняла — они справятся. Все вместе. Эта семья не рассыплется. Не сейчас. Они прошли через слишком многое. И, может быть, по-своему они счастливы. Как умеют. Как могут. Со своими ошибками. Со своими секретами. Со своей любовью — неидеальной, временами неуклюжей, но настоящей.
А что до неё самой... что ж, может, она ещё успеет научиться. Прощать. Принимать. Любить. Пока не поздно. Пока сердце — её собственное сердце — ещё не устало окончательно. Пока оно ещё живо. Пока в нём нет недостаточности.
* * *
Телефон Ирины зазвонил вечером. Она моментально взяла трубку:
— Да!
— Привет, — голос Сергея, бывшего мужа, был неожиданно робким. — Как ты?
Она могла положить трубку. Или ответить резко. Или просто промолчать. Как делала уже сотню раз. Но вдруг вспомнила слова матери. "Разве можно любить и не прощать?"
— Нормально, — ответила она. — А ты как?
— Скучаю, — он замялся. — Знаю, ты не хочешь меня видеть. Знаю, я виноват. Но, может... поговорим? Просто поговорим, Ирин. За чашкой кофе. Как люди.
Она посмотрела в окно — на падающий снег, на огни города, на тёмное небо, полное невидимых звёзд. Тех самых, которые отец когда-то показывал матери. Юный Толя и юная Нина. Влюблённые. Счастливые. У них была целая жизнь впереди. Как и у неё сейчас.
— Давай поговорим, — сказала она. — Давай попробуем. Просто поговорить.
ВАМ ПОНРАВИТСЯ