(рассказ основан на реальных событиях)
Маша смотрела на свой телефон так, словно он превратился в ядовитую змею. Номер матери мигал на экране пятый раз за последние десять минут. В динамиках ресторана негромко играла музыка, коллеги за столом смеялись над очередной шуткой директора, а в ее голове нарастала тревога.
— Бери трубку, — Лена толкнула ее локтем. — Может, что-то серьезное.
Маша сжала зубы и нажала кнопку ответа.
— Алло, мам.
— Ты где шляешься? — голос матери резал слух острее ножа. — Я пятый раз звоню! Что, дела поважнее, чем родная мать, да?
Маша отодвинула бокал с вином.
— Мам, я на корпоративе. Закончили проект, отмечаем. Что-то случилось?
— Корпоратив! — мать выплюнула это слово, как будто оно было ругательством. — В десять вечера? Ты за кого меня держишь? Я у твоего дома стою, ключей нет. Открывай давай!
Маша замерла. Ледяной ком скатился по позвоночнику.
— В смысле, у моего дома? Зачем?
— Зачем-зачем! Муж в командировке, мне одной скучно. Решила у тебя переночевать, а ты в ночных клубах скачешь!
Маша осторожно встала из-за стола и направилась к выходу из шумного зала. Лена встревоженно посмотрела ей вслед.
— Мам, ты могла бы позвонить заранее. Я бы предупредила, что сегодня задержусь. Давай я тебе такси вызову? Или ключи с курьером перешлю?
Тишина на том конце провода, а потом взрыв:
— Ты что, домой не собираешься? Я на морозе стоять буду, пока ты там водку глушишь? Дочь называется!
Маша закрыла глаза и прислонилась к холодной стене коридора. Тридцать пять лет, а в разговорах с матерью она все еще чувствовала себя нашкодившим подростком.
— Мам, я не пью водку. Мы отмечаем завершение проекта. Я участвовала в нём на протяжении полугода.
— Полгода! — передразнила мать. — А мать может на улице замерзать, да? Без мужа-то можно хвостом крутить по ночам? Потаскуха!
Маша почувствовала, как кровь приливает к лицу. Всегда одно и то же. Всегда один и тот же сценарий.
— Мам, хватит. Я взрослый человек. Я на работе. Давай решим вопрос с ключами.
— Ты не взрослый человек, ты — позорище! — голос матери сорвался на визг. — Без мужа загуляла? Думаешь, я не знаю, что вы там делаете на этих корпоративах? Все знаю! Потаскушка!
К Маше подошла Лена, с тревогой вглядываясь в ее лицо.
— Всё в порядке? — спросила она шёпотом.
Маша покачала головой и прикрыла динамик телефона ладонью:
— Мать на пороге моей квартиры. Без предупреждения.
Лена закатила глаза — она хорошо знала историю взаимоотношений Маши с матерью.
— Я поговорю с ней, — решительно сказала Лена и протянула руку за телефоном.
Маша с благодарностью передала ей трубку.
— Здравствуйте, Алла Сергеевна! Это Лена, помните меня? Мы с Машей действительно на корпоративе, успешно завершили проект для Минтранса. Все руководство здесь, мы не можем...
Голос матери был так громок, что Маша слышала каждое слово:
— Не лезь не в свое дело, девочка! Передай моей дочери, что если она сейчас же не приедет, я всю ночь буду сидеть у её двери! Пусть все соседи знают, какая она дочь!
Лена отодвинула телефон от уха и беспомощно посмотрела на Машу.
— Простите, но...
— Дай сюда! — Маша забрала телефон. — Мам, хватит истерики. Я скоро приеду, подожди.
— Скоро — это когда? — мать не унималась. — Я уже час тут стою!
— Час? — Маша посмотрела на часы. — Ты же только что позвонила!
— Не смей мне указывать! — отрезала мать. — Быстро домой, сейчас же!
Телефон Маши пискнул — входящий звонок от отца. Вот не хватало еще...
— Мам, папа звонит. Я перезвоню.
Не дожидаясь ответа, Маша переключилась на другой вызов.
— Папа, привет.
— Маша, ты что творишь? — голос отца звучал устало и раздраженно. — Мать на морозе стоит, а ты веселишься? Тебе совсем совести нет?
Маша почувствовала, как ее начинает трясти. Всегда одно и то же. Мать закатывает истерику, отец выступает в роли карающего меча.
— Папа, я на рабочем мероприятии. Очень важном. Я предложила маме такси, ключи...
— Не позорь семью! — отец редко повышал голос, но сейчас в трубке звучал настоящий рык. — Или ты сейчас же едешь домой, или я всё расскажу твоему Андрею, как ты тут развлекаешься!
— Андрей в курсе, что я на корпоративе, — устало ответила Маша. — Я ему звонила час назад.
— Ты... — отец запнулся. — Всё равно езжай домой! Мать не должна мёрзнуть!
За спиной Маши открылась дверь, и в коридор вышел Виталий Сергеевич, их генеральный. Он вопросительно посмотрел на Машу.
— Мария Игоревна, у вас всё в порядке? Мы хотели тост сказать в вашу честь.
Маша зажала телефон рукой и постаралась улыбнуться:
— Да, я сейчас подойду. Простите, семейные обстоятельства.
Когда дверь за генеральным закрылась, она снова поднесла телефон к уху:
— Папа, я тебе перезвоню, хорошо?
— Ты ещё и бросаешь трубку, когда тебе отец звонит? — возмутился он. — Вот Андрей узнает, как ты себя ведешь!
Маша нажала отбой и привалилась к стене. Телефон тут же зазвонил снова — мать.
— Я всё слышала! — без приветствия начала Алла Сергеевна. — Ты и отца послала! Совсем стыд потеряла!
Маша ощутила, как по виску стекает холодная капля пота. Красное платье, которое она надела на корпоратив, внезапно показалось ей тесным и вульгарным. Она всегда чувствовала себя голой и беззащитной под материнским взглядом.
Взгляд Маши упал на свое отражение в зеркале напротив. Тридцать пять лет. Успешная карьера. Счастливый брак. Красивая женщина с побледневшим лицом и затравленным взглядом дрожащими руками сжимает телефон.
Лена обняла ее за плечи:
— Маш, ты как? Давай такси вызовем, я тебя провожу.
Маша молча кивнула. Телефон в ее руке продолжал извергать материнские проклятия, но она уже не слушала. Старый, знакомый с детства лёд сковал её изнутри — лёд, который она так тщательно растапливала годами терапии.
— Да, мам, — наконец сказала она безжизненным голосом. — Я еду. Буду через полчаса.
Маша сидела в такси, бессмысленно глядя в темноту за окном. Город расплывался в мутных пятнах фонарей и светофоров. Телефон вибрировал каждые пять минут — мать требовала отчитываться о местоположении.
— Ты что, кругами ездишь? — верещала Алла Сергеевна. — Специально время тянешь?
— Мам, пробки, — в десятый раз повторяла Маша. — Я еду прямо к тебе.
Лена сидела рядом, сжимая её руку. После очередного звонка она не выдержала:
— Маш, ты взрослая женщина, тебе тридцать пять лет. Зачем ты позволяешь с собой так обращаться?
Маша горько усмехнулась.
— А ты пробовала когда-нибудь остановить асфальтовый каток? Вот и я не умею.
Она помнила себя маленькой девочкой, тихо сидящей в углу, пока мать кричала на отца. Помнила, как в старших классах прятала дневник с четверкой по алгебре, зная, что дома будет скандал. Помнила, как мать явилась без предупреждения в её студенческое общежитие и устроила обыск в поисках "доказательств разврата". А потом — неожиданный звонок на третьем курсе: отец в больнице с сердечным приступом. "Это ты виновата, — сказала тогда мать. — Расстроил себя из-за твоих выходок".
— Подъезжаем, — голос таксиста вырвал Машу из воспоминаний.
У подъезда виднелась знакомая фигура в пальто. Алла Сергеевна расхаживала взад-вперед, постукивая каблуками по асфальту. Увидев такси, она замерла, как хищник перед прыжком.
— Господи, — прошептала Маша. — Как же я устала от этого.
— Хочешь, я с тобой поднимусь? — предложила Лена.
— Нет, — Маша покачала головой. — Это только хуже сделает. Она решит, что я пожаловалась и привела свидетеля. Спасибо тебе, правда. И извини за испорченный вечер.
Лена обняла её.
— Ты ни в чём не виновата, слышишь? Звони, если что.
Маша вышла из машины, морально готовясь к удару.
— Явилась! — мать окинула её презрительным взглядом с головы до ног. — Платье-то какое! Прям на панель собралась?
Маша молча достала ключи от подъезда. Её трясло, но она старалась дышать ровно. Десять вдохов, десять выдохов. Техника, которую посоветовал терапевт.
— Ты могла предупредить, что приедешь, — сказала она, когда они вошли в лифт.
— А я должна отпрашиваться у собственной дочери? — Алла Сергеевна скрестила руки на груди. — Я тебя рожала, между прочим. В муках!
Маша закрыла глаза. Аргумент про роды всегда был последним и самым убийственным в материнском арсенале.
Когда они вошли в квартиру, Маша сразу направилась на кухню. Включила чайник, достала чашки. Привычный ритуал, который позволял собраться с мыслями.
— Ты что, даже обнять мать не хочешь? — последовал новый удар.
Маша послушно обняла застывшую статую в пальто. От матери пахло знакомыми с детства духами — тяжелыми, удушающими.
— Раздевайся, мам. Будешь чай?
— Что у тебя с мужем? — Алла Сергеевна проигнорировала вопрос, пристально глядя на дочь.
— В каком смысле? — не поняла Маша.
— В прямом! Почему он в командировке, а ты по ресторанам?
Маша с грохотом поставила чашку на стол.
— Мам, Андрей на конференции в Новосибирске. Он инженер, и он иногда ездит в командировки, это часть его работы. А я юрист, и у меня только что закончился шестимесячный проект. Компания отмечала его завершение. Это называется — корпоративная культура.
— А я знаю, что это такое! — мать победно вскинула палец. — Вырядятся, напьются, а потом по углам обжимаются! Думаешь, я не вижу, как ты вырядилась? В мои годы так только прошмондэ одевались!
Телефон Маши снова зазвонил. Андрей. Она почувствовала облегчение — голос разума в этом безумии.
— Привет, милый, — сказала она, отворачиваясь от матери.
— Машка, ты как там? — голос мужа звучал обеспокоенно. — Мне твой отец звонил, наговорил каких-то странностей.
Маша тяжело вздохнула.
— Мама приехала без предупреждения. Я была на корпоративе. Обычная история.
— Опять двадцать пять, — вздохнул Андрей. — Давай я с ней поговорю?
— Не надо, — поспешно сказала Маша. — Будет только хуже.
— С кем это ты шепчешься? — Алла Сергеевна подошла вплотную, пытаясь услышать разговор. — С хахалем своим с корпоратива?
— Это Андрей, мам, — устало сказала Маша.
— Дай трубку! — мать протянула руку.
— Маш, я всё слышу, — сказал Андрей. — Дай ей телефон, я сам с ней поговорю.
Маша нехотя передала трубку.
— Здравствуйте, Андрей, — тон Аллы Сергеевны мгновенно сменился на медовый. — Как ваша конференция? А мы тут с Машенькой чаёк пьём, разговариваем.
Маша отвернулась к окну, чтобы скрыть слёзы. Как же она ненавидела это лицемерие. Перед зятем — сама любезность, а для дочери — только яд и желчь.
— Да-да, конечно, — ворковала мать в трубку. — Нет, что вы, я и не думала... Да, немного расстроилась, что Маша задержалась... Да, понимаю, работа прежде всего...
Когда разговор закончился, лицо Аллы Сергеевны снова стало жёстким.
— На, забирай, — она швырнула телефон на стол. — Муж твой за тебя заступается. Не знает, видно, как ты тут без него хвостом перед другими мужиками крутишь.
Маша почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Тонкая корка льда, сковывавшая годами подавляемую ярость.
— Достаточно, — тихо сказала она.
— Что? — мать недоуменно подняла брови.
— Я сказала — ДОСТАТОЧНО! — Маша повысила голос, удивляясь самой себе. — Хватит, мама. Хватит меня унижать. Хватит контролировать каждый мой шаг. Хватит приезжать без предупреждения. Хватит обвинять меня во всех смертных грехах.
Алла Сергеевна побледнела.
— Как ты смеешь...
— Смею! — Маша впервые перебила мать. — Мне тридцать пять лет. У меня есть работа, муж, своя жизнь. Я не твоя собственность. И я не позволю обращаться с собой, как с вещью.
— Я твоя мать! — Алла Сергеевна повысила голос до крика. — Я имею право...
— На что, мама? На что ты имеешь право? — Маша смотрела ей прямо в глаза. — На то, чтобы контролировать каждый мой вдох? На то, чтобы обвинять меня в разврате? На то, чтобы срывать мне важные рабочие мероприятия?
Алла Сергеевна опустилась на стул, словно её ноги внезапно ослабли.
— Ты... ты меня не уважаешь, — пробормотала она.
— Уважение должно быть взаимным, — тихо сказала Маша. — Я люблю тебя, мама. Но я больше не позволю себя унижать.
На кухне повисла тишина. Чайник давно закипел и отключился. За окном ветер шевелил голые ветви деревьев. Маша смотрела на мать и видела то, чего никогда не замечала раньше — страх в её глазах. Страх потерять контроль. Страх остаться одной.
— Я ведь как лучше хотела, — голос Аллы Сергеевны вдруг стал тихим и надломленным. — Всегда только как лучше...
— Знаю, мам, — Маша села напротив неё. — Но твое "лучше" делает мне больно. Каждый раз.
Алла Сергеевна долго молчала, глядя в одну точку.
— С отцом совсем плохо стало, — наконец сказала она, меняя тему. — К врачу его не затащишь, только водку хлещет. Я боюсь одна с ним оставаться...
И тут Маша вдруг поняла. За всей этой яростью, за всеми обвинениями скрывался обычный человеческий страх. Стареющая женщина, которая не знает, как попросить о помощи.
— Почему ты просто не сказала, что тебе страшно? — спросила Маша.
Мать отвернулась к окну.
— А ты бы приехала?
— Конечно, приехала бы. Но по-человечески, без этих сцен.
— Я не умею по-другому, — глухо сказала Алла Сергеевна. — Меня так воспитали.
Снова повисла тишина. Но теперь она была другой — не звенящей от напряжения, а задумчивой.
— Давай всё-таки чай попьём, — предложила Маша, включая чайник снова. — А потом ты расскажешь, что с папой.
К своему удивлению, она обнаружила, что лёд внутри начал таять. Впервые за много лет она почувствовала не страх перед матерью, а что-то похожее на сочувствие. Бедная испуганная женщина, которая не знает другого способа получить внимание, кроме крика и обвинений.
Алла Сергеевна вдруг выпрямилась и тихо сказала:
— Прости меня.
Маша замерла с чашкой в руке. За тридцать пять лет жизни она впервые слышала эти слова от матери.
— Я не умею... — Алла Сергеевна запнулась. — Не умею по-другому. Твоя бабка меня лупила почём зря. За каждую мелочь. Я поклялась, что тебя пальцем не трону. И не тронула ведь ни разу?
— Да, мам, — тихо сказала Маша. — Ни разу.
— Вот. А остальное... не научили меня, как по-другому. Я ведь люблю тебя, Машка. Ты же у меня одна такая.
Слезы текли по морщинистым щекам матери, и Маша вдруг увидела в ней не грозную фурию, а одинокую старую женщину, которая сама была когда-то испуганной девочкой.
Она обняла дрожащие плечи Аллы Сергеевны и почувствовала, как материнские руки неловко гладят её по спине.
— Я, может, и дура старая, — всхлипнула мать. — Но я не хотела тебя обидеть...
— Знаю, мам, — Маша гладила её по седым волосам, как маленькую. — Знаю. Но давай попробуем по-другому? Давай просто говорить друг с другом? Без крика, без обвинений. Просто... как люди.
Алла Сергеевна отстранилась и посмотрела на дочь заплаканными глазами.
— А ты сможешь меня простить? За всё?
Маша глубоко вздохнула. Внутри всё ещё саднили старые раны, накопленные за десятилетия токсичных отношений. Но сейчас, глядя на сломленную мать, она вдруг поняла, что прощение нужно не только для Аллы Сергеевны.
Маша глубоко вздохнула. Внутри всё ещё саднили старые раны, накопленные за десятилетия токсичных отношений. Но сейчас, глядя на сломленную мать, она вдруг поняла, что прощение нужно не только для Аллы Сергеевны. Оно нужно ей самой — чтобы двигаться дальше, чтобы не нести этот груз через всю жизнь.
— Я попробую, — честно сказала она. — Не сразу, но я попробую.
Маша разлила чай по чашкам. Что-то необратимо изменилось между ними. Словно треснула невидимая стена, выстроенная годами взаимных обид.
— Расскажи про отца, — попросила Маша, протягивая матери чашку.
Алла Сергеевна обхватила чашку ладонями, грея озябшие пальцы.
— Сердце у него. Приступ был месяц назад, еле откачали. А он пить не бросает, таблетки не принимает. Говорит — помирать, так с музыкой.
— Почему вы мне не позвонили?
— А ты бы примчалась, начала хлопотать, — Алла Сергеевна усмехнулась. — Он запретил тебе говорить. "Не для того, — говорит, — дочку в люди вывели, чтобы со стариками возиться".
Маша вздохнула. Отец всегда был таким — гордым до абсурда. Из той породы людей, которые скорее умрут, чем попросят о помощи.
— Завтра съездим к нему вместе, — решила она. — Я врача хорошего знаю, кардиолога.
Алла Сергеевна кивнула и вдруг спросила совсем другим тоном:
— А платье красивое. Тебе идёт.
Маша удивлённо посмотрела на мать:
— Правда? А ты говорила...
— Я много чего говорю, когда злюсь, — перебила мать. — Платье хорошее. И ты... красивая в нём.
Она произнесла последние слова с таким трудом, словно каждое давалось ей с болью. Маша не помнила, когда в последний раз слышала от матери комплимент.
— Знаешь, — вдруг сказала Алла Сергеевна, глядя куда-то в сторону, — я ведь в молодости тоже была такой... независимой. В театральное поступала. Не взяли — не хватило одного балла. А потом замуж вышла, тебя родила...
— Я не знала, — тихо сказала Маша. Она вдруг осознала, как мало знает о матери — о её мечтах, надеждах, разочарованиях.
— Да я и сама уже забыла, — Алла Сергеевна махнула рукой. — Жизнь-то другая пошла. И вроде всё правильно делала — мужа берегла, дочку растила, работала как проклятая... А счастья нет. Не поймёшь, где ошиблась.
На кухне повисла тишина. Маша смотрела на мать и видела в ней другую женщину — не мегеру, отравлявшую её жизнь, а человека, который так же, как и она, пытался найти свой путь и часто ошибался.
— Что с твоим проектом-то? — вдруг спросила Алла Сергеевна. — Рассказывай.
И Маша начала рассказывать — сначала неуверенно, потом всё более увлечённо. О полугодовой работе, о сложных переговорах, о том, как она впервые в жизни участвовала в таком крупном проекте. К своему удивлению, она обнаружила, что мать слушает — действительно слушает, а не просто ждёт паузы, чтобы вставить колкость.
— Молодец, — сказала Алла Сергеевна, когда Маша закончила. — Я тобой горжусь.
Эти простые слова, которых Маша ждала всю жизнь, прозвучали так неожиданно, что она не смогла сдержать слёз.
— Спасибо, мам, — голос предательски дрогнул.
Алла Сергеевна неловко погладила дочь по руке.
— Ты прости меня, Машка. Я... я ведь боюсь за тебя. Всегда боялась. Мир такой страшный, столько всего может случиться. А ты у меня одна.
— Но я уже взрослая, мам, — мягко сказала Маша. — Я справляюсь.
— Вижу, — кивнула Алла Сергеевна. — Даже лучше меня справляешься. И диплом у тебя, и работа, и муж хороший... А я что? Всю жизнь на побегушках у начальства, потом у отца твоего на побегушках. И осталась одна старая дура с больным мужем и дочерью, которая меня терпеть не может.
— Неправда, — Маша сжала материнскую руку. — Я люблю тебя, мам. Но мне нужно, чтобы и ты меня любила. Такой, какая я есть. Со всеми моими решениями, с моей работой, с моим браком.
Алла Сергеевна долго молчала, потом кивнула:
— Постараюсь. Не обещаю, что сразу получится. Я же упрямая старая кляча. Но постараюсь.
Телефон на столе завибрировал — пришло сообщение от Лены: "Как ты там? Всё нормально?"
— Твоя подруга? — спросила Алла Сергеевна, заметив, как Маша смотрит на телефон.
— Да, беспокоится.
— Хорошая девочка, — неожиданно сказала мать. — Заботливая. Не бросила тебя, проводила.
Маша улыбнулась, вспомнив, сколько раз мать называла Лену "вертихвосткой" и "дурным влиянием".
— Напиши ей, что я не съела тебя, — вдруг сказала Алла Сергеевна с кривой улыбкой.
Маша рассмеялась — впервые за этот безумный вечер. И, глядя на неё, улыбнулась и Алла Сергеевна.
— Знаешь, мам, — Маша вдруг поняла, что нужно сказать. — Давай завтра вместе съездим к папе. А потом я тебя приглашаю на обед. И мы обсудим, как вам помочь. По-взрослому, без криков и обвинений. Просто поговорим и решим, что делать дальше.
— Думаешь, мы сможем? — в голосе Аллы Сергеевны прозвучало сомнение.
— Мы должны попробовать, — твёрдо сказала Маша. — Мы же семья.
Мать кивнула и вдруг посмотрела на дочь так, как не смотрела никогда раньше — без осуждения, без превосходства, а с чем-то похожим на уважение.
— Ты стала сильной, Машка, — тихо сказала она. — Сильнее меня.
— Это не значит, что я не нуждаюсь в тебе, — ответила Маша. — Просто... давай строить новые отношения? Не мать-дитя, а две взрослые женщины, которые любят и уважают друг друга?
Алла Сергеевна медленно кивнула.
— Я попробую.
За окном начинал падать снег — не колючая ледяная крупа, а мягкие пушистые хлопья, укутывающие город в тишину. Маша смотрела на эти снежинки и чувствовала, как лёд внутри неё окончательно тает, уступая место чему-то новому — тихой надежде на то, что даже самые сложные отношения можно исцелить, если найти в себе силы быть честными друг с другом.
— Пойдем, постелю тебе, — сказала она матери. — А завтра будет новый день.
— Новый день, — эхом повторила Алла Сергеевна, поднимаясь из-за стола.
И в этом простом созвучии их голосов было обещание — робкое, не подкреплённое ничем, кроме взаимной усталости от войны, которую они вели годами, — обещание попытаться начать всё заново.
Материнский лёд начал таять. Медленно, неравномерно, с острыми краями, которые ещё могли поранить. Но первая трещина уже появилась, и через неё пробивался тонкий, едва заметный луч тепла.
ВАМ ПОНРАВИТСЯ