Когда Надя справилась со своим состоянием и успокоилась, мать, уложив ее в постель, ушла на кухню и вернулась с чашкой, благоухающей мятой.
- Выпей, лучше всякой валерьянки. Уж я точно знаю.
Надя послушалась и приняла настой. Раиса задумчиво смотрела на нее. В глазах ее теплилась добрая искорка, что-то такое хорошее. Светлое.
- Наверное, Федор не простит мне.
- О чем ты? – У Нади слипались глаза.
- Правды. Он был против того, чтобы ты узнала о своем рождении. Но я-то тебя знаю. Хорошо изучила. Долго подглядывала за тобой со стороны. Ты упрямая. Ты всегда добивалась желаемого. Я знаю. Ты же моя дочка. Если бы я не сказала – ты бы начала искать. И нашла. Мне страшно об этом думать. Очень страшно. Было бы в тысячу раз больнее. А мне не хочется, чтобы тебе было больно. А это – больно.
- Мне не больно. Честно. Я что-то такое подозревала. Правда, подозревала папу. Слава Богу, что он оказался прекрасным человеком. Это счастье! А насильники? И твой… этот… Тема? Что с ними сейчас?
- Я расскажу. Обязательно. Только сначала ты мне расскажи, что случилось с тобой? Нервный срыв этот… От зубрежки и переутомления таких срывов не бывает.
Надя рассказала. Мать старалась держать себя в руках. У нее выработалась воистину железная выдержка. И все-таки, и все-таки… Незаметно от дочери Раиса вынула из кармана ингалятор. Незаметно, чтобы не испугать, чтобы не повторился приступ, чтобы не разрушилось нежданное, негаданное чувство доверия, сближения, радости, хоть и горькой, но все же – радости. Оказывается, бывает и такая радость, надо же… А Раиса и не знала.
Надя уснула. После приступа ее, так же, как и мать, тянуло ко сну. Раиса вновь ушла на кухню, повязала опрятный фартук. Вынула из морозилки пару здоровенных «ножек Буша» и положила эти, похожие на индюшачьи, лапы в раковину. Потерла на терке морковь. Почистила картошку. Разрезала окорочка пополам, разместила их на противне вместе с морковью и картофелем, порезанным на дольки, посыпала сыром и отправила в духовку. Дешево и вкусно. По-домашнему. Ужасно непрактично – из окорочков лучше бы суп сварить. Но должно же быть у Нади чувство родного дома? Что-то хорошее должно быть у нее? Конечно, должно!
Дочь проснулась от приятного чесночного аромата. Заработали все необходимые рецепторы, проснулся аппетит.
- Надо поесть, дочка, - мать, деликатно постучась в дверь, протянула Наде сменную одежду, - если хочешь принять душ – полотенце я свежее повесила.
- Да, я поем. Пахнет вкусно. Кажется, это не твой суп.
Раиса, иронически хмыкнув, закрыла за собой дверь. И Наде нравилась материнское «хм». Надина мама не умела иронизировать, сыпать остротами и смеяться. Ну и пусть. Пусть. За внешней невозмутимостью пряталось нечто большее – Надя чувствовала это!
После душа Надя с удовольствием переоделась в любимую домашнюю футболку и штанишки, выстиранные, отглаженные, благоухающие заграничным стиральным порошком. На кухне прямо ресторан получился: на широком блюде в барской прямо истоме возлежало куриное мясо под аппетитной сырной корочкой. А рядом - глубокая чашка с помидорами и огурцами, посыпанными зеленым луком, щедро залитыми сметаной… ммм.
- Чур, юшку от салата – мне! – скомандовала Надя.
Раиса не возражала.
Потом, за чашкой свежего, горячего, терпкого чая с простецкими и от того очень вкусными, домашними печенюшками, разговор двух женщин продолжился. Уж очень он был долгим и серьезным, этот разговор.
***
Что стало с насильниками… Ничего хорошего. Всем известно, что с ними делается там, в тюрьмах. Они пытались скрыть статью. Врали. Обливали Раю ушатами помоев. Не помогло. Зеки, как чуткие звери, отлично разбираются в человеческой психологии. И, как звери, уничтожают слабейших. Иерархия. Свора. Стая. Язык унижения и боли. Все просто. И страшно.
Вернулся из заключения только один, Дмитрий Петров. Старый, больной, разбитый. Рая видела его, когда приезжала хоронить мать. Федор сопровождал жену. Надя тогда на какую-то экскурсию ездила. Ей ничего и не сказали, зачем? Бабушку Надя не знала.
Похоронили, честь честью. Слез не было. О ком слезы лить? Мать не особо бедствовала, по дочери не скучала и была здорова, как бык, хорошо ела, весело бухала. Даже какого-то мужа завела себе. Никаких писем, никакого раскаяния. Муж Нинкин о смерти любовницы Раю известил. Денег на похороны не было, а настроение выпить – было. И вообще, что с наследством? Дом-то – кому?
Раиса вопросительно взглянула на Федора. «Пусть подавится» - ответили его глаза. Пусть, так пусть. Слова мужа – закон. Больше Раю ничего не держало в том уже запущенном, страшном поселке.
Пока устанавливали крест (Нинкин мужичок, уже порядочно пьяненький, держался за гладкий остов креста – «помогал»), обратили внимание на странного юркого бомжика, снующего между свежих могил неприятно обширно разросшегося кладбища. Нинкин мужичок окликнул его, мотивируя свое приглашение «христианскими традициями».
- Митька, иди сюды! Помяни Нинку! – крикнул.
Бомжик бочком подошел. Скромно постоял. Выпил предложенный стакашек. Скромно закусил. Даже перекрестился за «помин души Божьей Рабы». Потоптался немного около, посморкался, попыхтел, глядя на Федора и Раису собачьими побитыми глазами. Его стало жалко. Как приблудную дворнягу, которую хочется накормить.
Федор вынул из сумки бутылку и бутерброды. Отдал Нинкиному хахалю, мол, чтобы угостил знакомого. Хахаль был сметливым. Выпросив вторую бутылку, сгреб бомжика в охапку и отправился с ним «поминать Божью Рабу».
Соседка Нинкина, тетя Глаша, явившаяся на кладбище вместе с Раей, поджала губы и промолчала. Потом уже, перед отъездом, не выдержав, брякнула на прощанье:
- Гляжу на тебя, Рая, и удивляюсь: тебя ссильничали, а ты еще этого ссильника поишь!
- Кто это?
- Митька Петров! Ссильник! Вернулся вот, в город. А в городе – сестра с мужем в квартире. Мужик его и вытурил. Здесь-то, в деревне, у Митьки бабка жила. Вот, у бабки в избе бедует. Работы нет, жрать нечего. Возле людей мотыляется: кому чё вскопает, кому чё вспашет. По кладбищу рыщет… Рюмки от, в праздники, от, полны вина. Спасается. Не узнала, что ль?
Рая и узнавать не хотела. И думать об этом не желала. Федор увел ее поскорее на вокзал.
- Его и так жизнь наказала, - сказал.
- А мне его даже жалко было, - призналась Рая и сунулась в карман за ингалятором.
О судьбе Артема Рае говорить не хотелось. Да, наверное, Федя и так все слышал: словоохотливую соседку было не остановить. Чистоплюй и послушный сынок Темочка в свое время женился на чистенькой, хорошенькой, незапятнанной дурными историями городской девочке Аллочке, дочери порядочных, по мнению Теминых папы и мамы, родителей.
Девочка Алла жила с Темой хорошо. Дом – полная чаша, холодильники полны деликатесов. Японская техника. Вишневая шестерка. Шмотки. Фрукты. Поездки на юга. Одно плохо – дерёвня! А девочке хотелось жить в городе. И желательно – в столице. Такая вот мечта. И, кстати, условие Аллочкиных папы-мамы.
Вот тут и пригодились связи племянника из Москвы. Помог приобрести кооператив за небольшой, малюсенький такой, размером в видеомагнитофон, процентик, ага. Плюс – взнос на кооператив, полмашины, той самой, вишневой «шестерки». Поднатужились, конечно, поднажали. И купили прелестную квартирку в новом районе, на северозападе белокаменной. Две комнаты, кухня – восемнадцать метров. Переехали с помпой. Предки вытирали слезки радости. Аллуся целовала предков.
Через несколько лет милой, невинной Аллочке до смерти надоел ее подкаблучник Тема. Куда приятнее было проводить время в компании Теминого двоюродного прокурора. Ну, лысина, ну, брюшко, ну, семья, подумаешь, мелочь. Аллочка быстренько окрутила москвича, а тот, разомлевший от юного тела, быстренько обтяпал дельце, да так, что Артемка вылетел из кооперативной, беленькой и чистенькой, как первый снежок, квартиры со скоростью пробки от шампанского. В чем был.
Аллочка продолжила головокружительную половую карьеру – к девяносто пятому году уже из новой квартиры, купленной за счет продажи жилья обоих кузенов, вылетел сам прокурор. И тоже, как пробка. С лидером ОПГ, очередным возлюбленным умной и расчетливой Аллочки, спорить – себе дороже.
Брошенный второй муж зализал раны и вернулся в лоно семьи. Там его простили. Там – все - слава богу. А вот Темочка заскучал. Делать толком он ничего не умел и не хотел. Работать не любил. Пришлось возвращаться к маме (папа почил к тому времени). Мама перебивалась, как могла. Торговала на рынке. А Тема возил маму в Питер за товаром. Возил, возил, пока не попал в аварию. Серьезную. Перелом позвоночника, повреждение головного мозга. Сидит теперь у мамы на шее. Потому что превратился в молчаливого патиссона. Мама плачет. И ни от кого ни помощи, ни понимания. Злые люди какие. Жестокие. Сволочи, в общем, люди-то!
***
Старые, любимые Надины ходики показывали полночь. На пару с мамой был выпили четыре литра чаю. И все равно, наполняли до краев нарядный чайник снова, снова ставили его на плиту, заваривали и разливали по чашкам. Раиса никогда столько много не говорила. Она и говорить разучилась. А тут – сплошной поток. Не остановиться, слова льются и льются, воспоминания обретают цвет, объем, даже запахи.
Надя внимательно слушала, воспринимая историю бедной Раи эмоционально, болезненно, горячо комментируя каждый эпизод: где-то плакала, где-то, вскочив из-за стола, активно прыгала и восклицала:
- Ага-а-а-а! Что, не нравится? Так им! Так! Бог – не Ермошка, видит немножко!
А где-то, совсем по-бабьи опершись щекой о ладонь, грустно-грустно смотрела на Раю тоскующими, сочувствующими, полными сострадания очами, вздыхая тяжело в самые драматические моменты жизни такой непонятной ранее, такой непонятой ею же мамы.
- Мама, скажи, к кому ушел наш отец? – набралась таки смелости. И попала в точку!
- К Насте, конечно. К Анастасии Петровне. К твоей любимой учительнице.
Надя даже не удивилась.
- Я так и знала, мама. Я чувствовала. Я догадалась об этом еще в начале рассказа. Конечно, к ней. Да… Скажи… Он изменял тебе с ней раньше?
- Нет. Никогда, - Раиса улыбнулась. Ей очень шла эта улыбка.
Федор не изменял жене. И Настя никогда, ни единым словом, жестом не дала понять ни Рае, ни Федору, ни даже Надьке, что обижена жестоко, брошена. Что судьба сломана, переломана. Что семьи нет. Детей – нет. Ничего нет, а любовь к Феде, как назло, не проходит, не растворяется в годах, не сгорает. Живучая такая любовь. Настоящая любовь, всепрощающая, святая, добрая, светлая, как в сказке, как в голубой мечте!
Настя любила Федю. Любила его нескладную, ершистую, колючую Надю. Всей душой потянулась к малявке, всем сердцем, по-матерински переживая за учебу, за жизнь, за судьбу несчастной, одинокой девочки. Нет, Раю Настя не смела судить. Не смела и не собиралась этого делать. И порог этого дома не смела переступать. И шаг навстречу Федору не позволяла делать. Любила издалека, заочно, при редких встречах оставаясь строгой и доброжелательной. Су-бор-ди-на-ция!
Но связи, тонкие ниточки, паутинки почти – тянулись, переплетая Настино сердце и сердце Федора. Никто не видел. А Рая – видела. Видела, чуяла женской своей израненной душой, слышала, ощущала: тоненькие невесомые паутинки на крепость оказались тверже стального каната. Их не разорвешь. Их не переломишь и не перекусишь. Эти двое общались на каком-то ментальном уровне, даже сами того не понимали, что общались, любили, ценили друг друга. Ни смотря ни на что!
Когда Федор попал под обидное, несправедливое сокращение, Раиса видела: тяжко, муторно, тошно мужику. Она бы ничем не смогла помочь, хоть и старалась, и видела его заботу, знала, что Федя (ну правда, святой) держится, работает ночами, приносит какие-то деньги… Ведь семью содержать надо. Дочь учить надо. Быть мужчиной – надо.
И вот в этот момент в психике Раи случился перелом – она ОСОЗНАЛА свою нужность. Потребность в ее воле, опыте, несгораемости, если хотите. Куда-то делись панические настроения, мозг работал четко, и мысли были четкие, сформулированные, без мути и тумана. Русские женщины – да благословит Вас Господь!
- Федя, ты сделал все, что мог! Я смогу прожить без тебя. А Наде мы объясним, в чем дело. Она – взрослый человек. Она поймет. Она даже рада будет. Уходи к ней. Уходи, пока не поздно.
Федор не ушел бы никогда. Но Раиса, знавшая его, как свои пять пальцев, объяснила все просто и без затей.
- Я не пропаду. И Надя не пропадет. А вот Настя, Анастасия Петровна – пропадет. Без тебя – пропадет. И ты простить себе этого не сможешь. Уходи. Все. Хватит. Уходи сейчас. Не бойся. Все будет хорошо. Живи сам, дай жить мне. Пожалуйста.
И он, робко, оглядываясь, неумело, как птица, выпущенная из тесной клетки, ушел, волоча ноги, примеряясь к нечаянной свободе, не веря этой свободе, готовый сию минуту вернуться, то и дело, задирая голову на окна второго этажа квартиры – смотрел – не передумала?
Раиса помахала бывшему мужу рукой.
Она представила, как этот большой и красивый человек идет по улице к заветному дому, к тем самым заветным окнам, где всегда горит зеленая лампа. Он поднимается на третий этаж и прикасается к дверному звонку. Она открывает дверь и замирает на пороге. Тонкие, невидимые паутинки тянутся друг к другу, и этим двоим больше не нужно никаких слов и объяснений. Они научились слышать друг друга без слов.
Их окутывает свет, радужный, счастливый. Их руки соприкасаются. Два силуэта превращаются в один. Они выстрадали свое счастье, сдюжили, сохранили, приумножили. Паутинки оплетают обоих, превращая земное в сверкающий кокон, от которого идет настоящее, человеческое тепло. Что есть любовь? Свет и тепло. Два дыхания в одном, волшебный кокон, апогеем существования которого становится рождение диковинной бабочки с прозрачными крыльями. Или птицы - феникс. Или ангела, взлетающего к небесам...
Они заслужили это. Они - достойны своей любви....
***
- Мама, ты все сделала правильно. Я не папой – я тобой горжусь. Честно.
В глазах Нади стояли слезы.
Утром затренькал дверной звонок. Надя пошла открывать. На пороге стоял отец. Счастливый, влюбленный, виноватый, и такой родной, такой близкий, самый лучший, единственный, неповторимый…
- Доченька, мама с работы позвонила… А я, дурак старый, тебя проворонил вчера!
Надя прижалась к отцу:
- Ничего ты не проворонил, папка. Все нормуль. Все хорошо! Ты будешь кофе?
- Буду. И кофе, и чай, и даже мамин коронный суп!
Надя рассмеялась, весело, открыто, белозубо. Ей очень шла улыбка:
- Не, пап, коронного мамкиного супа больше не будет. Разучилась готовить наша мама!
Конец
Автор рассказа: Анна Лебедева