ПРОДОЛЖАЕТСЯ ПЯТАЯ ГЛАВА
Товарищеский суд, не по-товарищески.
Мы родились, чтоб порицать:
Чужие мысли, чувства и поступки.
Себя приятно Богом ощущать:
Кидая камни в чуждые нам шлюпки.
Л. Пашина.
Послышался слабый шум, на пол упала стопка старых классных журналов, Анна Михайловна, была не настолько глупа, чтобы не понять, что Саныч полез в шкаф за компроматом.
Её мозг лихорадочно и сбивчиво работал, ей хотелось броситься к двери, но она продолжала стоять не двигаясь, словно боясь привлечь ещё большее внимания к своей скромной персоне.
Поздно бежать, она уже находилась под невидимым прицелом батальона внимательных женских глаз.
Коллеги смотрели на неё по-разному: надменно, приподнимая изогнутую бровь; презрительно поджав губу; обезличенно, сквозь толстые стекла очков на переносице, словно на бесцветное инородное пятно; зло и холодно — сочувствующих взглядов не было.
Коллективная этика серпентария в действии — главный питон велел осуждать, приказ не обсуждается.
Больше всех её удивила, нет, не подружка её закадычная, Эльвира, которая смотрела на неё, общим взглядом толпы, а учительница физики, Лариса Вениаминовна, которую ученики за глаза прозвали Эйнштейн.
Рано увядшая женщина, неопрятная, давно ударившаяся с головой в религию, всем в коллективе давно было понятно, что она отлучилась из мира реального навсегда.
Вечерами, после школы, сменив серое платье на чёрное, она тайными тропами пробиралась к заброшенному зданию бывшей конторы, нынче в нём собирались баптисты.
При всех сомнительных закидонах, ,, Эйнштейна’’ в школе её терпели, замену найти не могли, а оценки по физике сами себя в аттестат не выставят.
Распределения после институтов давно отменили, ещё в начале 90-ых, а добровольно современные выпускники в их тьмутаракань ехать отказывались.
Мир — это всё, что нас окружает, мы сами — часть мира
— гласила надпись на плакате.
Изредка, при виде плаката, который висел в кабинете, на лице Ларисы Вениаминовны можно было увидеть озабоченность.
Видно она пыталась вспомнить, что привело её, успешную москвичку, окончившую престижный столичный вуз, в это … Богом забытое сибирское село…
Но потом лицо становилось беспомощным, возрастная дама, не прощаясь, по-английски вновь уходила в астрал.
А вот сейчас, на Анну Михайловну смотрела ожившая мумия Жанны д’ Арк, опустошенные глазницы горели праведным огнём миссии.
— Бог воздаст… за всё воздаст… — Лариса запнулась на секунду, затем начала шептать молитву, осеняя себя крестом.
— Воскресла … — раздался тихий шепот, это пыталась пошутить молодая практикантка, будущая учительница истории.
Тут же получила свою порцию ядовитых взглядов:
— Как можно в такой момент шутить? Шутка — это же что-то легкое, весёлое, объединяющее.
Она заканчивается обычно смехом, так и до человечности можно докатиться.
А о ней сейчас страшно думать, прояви они её, тут же сами будут дискредитированы, на лицах появится сочувствие, а это недопустимо.
Существует же коллективная этика — один за всех и все на одного.
Завуч по воспитательной работе, Надежда Ивановна Радостная, лучше всех это понимала, поэтому решила не рисковать, нацепила на лицо темные солнцезащитные очки мужа, лучше выглядеть нелепо, чем проявить недостаточную твердость во взгляде.
Им нельзя выбиваться из общей стаи, иначе они сами могут оказаться на скамье подсудимых.
Игра началась — ФАС!
Плохиш — сегодня Анна Михайловна, маловероятно, что она может изменить этот сценарий.
Сейчас у неё нет выбора, единственное, что ей остаётся — делать хорошую мину при плохой игре.
— Кто вам дал право смотреть на меня такими глазами? Кто вам дал право обвинять моего сына, если даже суд ещё не признал его виновным — хотелось ей крикнуть в эту противную, леденящую кровь тишину.
Но она лишь рассеянно водила взглядом по стенам учительской, смотрела на коллег наискосок, словно искала крючок, за который можно зацепиться и вернуться назад, в ту жизнь, в которой ещё все было хорошо.
Но колючие взгляды уже исключили её из своей стаи, теперь она чужак, со всеми вытекающими.
Еще пару недель тому назад всё было по другому…
Димка был законопослушным членом общества, а она уважаемым в своём селе человеком, заслуженным учителем, о чём есть соответствующий документ, грамоту она получала из рук самого мэра города Новосибирска, как раз накануне Дня Учителя.
— В каком году это было? — на лбу залегла поперечная морщина.
В 2017 году, как она могла забыть, она в том году стала бабушкой…
Димка шутил тогда, что она быстро идёт на повышение: в августе — стала бабушкой, а в октябре — уже заслуженной.
— Димка, Димка, голова бедовая, что же ты наделал сынок, — снова неприятно заныло под ложечкой.
Кто-то рывком открыл дверь, без стука, значит свой.
— Александр Александрович, извините, была у зубного, только освободилась — цокая высокими каблуками, в кабинет вошла Амалия Ивановна, раньше она преподавала физкультуру в начальных классах, но за время декрета закончила курсы повышения, теперь она штатный психолог, сельская школа старалась идти в ногу со временем.
Не одно ЧП в школе не обходится без её присутствия, она главный куратор Саныча в делах конфликтных.
— Я тут нужные бумаги подготовила, как мы и договаривались — Фрейд-скороспелка заговорщически посмотрела на Саныча, так словно они в учительской были одни,
достала из портфеля увесистую папку, громко брякнула ею по столу.
— Интересно, что у неё в папке? Тоже компромат ? — не успела Анна Михайловна развить в своей голове эту мысль, как зычный голос Саныча переключил её внимание.
В руках его болтались знакомые газеты, глянув на названия, Анна Михайловна поняла, что их семейная история стала достоянием, не только местной прессы.
Сан Саныч, тем временем существенно сократил дистанцию между ними.
Подошёл почти впритык, продолжая выпускать остатки взбесившегося джина, он попытался зачитать отрывки из газеты, старательно обведенные красной ручкой.
Выходило плохо, практически по слогам:
— обвиняемый Кухтерин, с отличием закончил среднюю школу в Сузунском районе, кстати, в этой школе , и сейчас работает его мать — Кухтерина Анна Михайловна.
А классным руководителем у ,, стилиста’’ одно время был директор школы Александр Александрович …— размахивая первой попавшейся газетой, громко верещал ей в ухо Саныч, цитируя неизвестного журналиста.
— Так может маленький Димочка почувствовал себя ,, блатным’’ ещё в школе, вседозволенность, которую имеют учительские дети, превратила его в монстра — Саныч немного сбавил громкость.
Но это было затишье перед бурей.
Директор вплотную приблизился к Анне, его толстое лицо исказилось от гнева, голос рокотал от бешенства, он даже хрюкнул от раздражения, продолжая читать газету:
— Какой факт любопытный, оказывается директор этой школы — местный депутат, а может это под его прикрытием обвиняемый распространял эту дрянь … А что ? Школа — это лакомый кусочек для нар( ко) ов…
Нужно создать общественный прецедент, направить в соответствующие органы информацию, пусть проверять эту школу, вместе с депутатом-директором — не дочитав, окончательно сорвался на поросячий визг Саныч.
У каждого свои слабости, во всяком случае, у Сан Саныча их было много, вот, и сейчас — он одновременно решил совместить умение громко орать, с мастерством сотрясаться под свой же ор, всем телом, словно контуженный, без музыки, выдавая зрителям свои неуклюжие ,, па’’
Нужно отметить, что природа не была благосклонна к танцору, он был из породы тех мужчин, которым в танце мешал, не столько детородный орган, а скорее всё мешковатое, несуразное тело.
Но, на его стороне был преимущественный бонус — в этом ,, театре’’ он был главным ,, Карабасом Барабасом’’, поэтому у ,, зрителей’’ не оставалось выбора — любой спектакль им приходилось досматривать до конца.
Сан Саныч любил держать драматургический накал, частенько после его выступлений в учительской витали запахи корвалола и валерьяны.
Подчиненные научились хитрить, за годы его руководства, успели смириться с его непростым характером, запихнуть свой в одно место.
Сдавались заранее : подобострастно, заискивающе, просительно, заглядывая в его глаза, соглашались, что они неправы по умолчанию.
Саныч затевал скандал с подчиненными, как говорится — ни ради ссоры, а чтобы напомнить овцам, кто тут волк.
С годами этот процесс начал надоедать, Саныча овцы перестали раздражать, да, и мужской охотничий инстинкт перестал вдохновлять хозяина на подавления сопротивления двуногой дичи.
Дома тоже скандалы поутихли, Нинка, жена его — раздобрела и подобрела, теперь долгими скучными вечерами, всё чаще они сидели вдвоём на одном диване, употребляли наливку собственного производства, лень было спорить, даже по пустякам. Нинка добровольно уступила ему пульт от телевизора. Он бесцельно клацал им по однотипным каналам. Скукотища.
А вот сегодня, раздувшиеся, жадно глотающие воздух, ноздри Саныча почувствовали настоящую жертву.
А раз есть жертва, необходимо устроить ритуал жертвоприношении, соблюдая все каноны. Тем более, что зрители уже заранее разогреты.
Анна Михайловна посмотрела на бронзовые часы, в форме хищной птицы, которые висели в правом верхнем углу.
Эти часы подарили родители на прошлогодний выпускной школе.
Странно, почему они ещё висят тут.
Почему предприимчивая Нинка, совмещающая в школе сразу две денежные должности : завхоза и бухгалтера, не утащила их домой?
Её цепкий взгляд всегда находил, чем можно поживится в их старенькой школе. То кружки новые спишет, как бой, по акту, то шторы, на которые родители деньги сдавали, специально внизу утюгом прожжет. Дома у неё потолки то низкие, в самый акурат будут, если подшить.
Стрелки на часах показывали, что до конца экзекуции осталось восемь минут, скоро должен прозвенеть школьный звонок… Восемь минут… Как долго… Целых 480 секунд… Этот звонок она запомнит навсегда, он прозвучит, как колокол освобождения.
В эту минуту она вновь почувствовала себя школьницей, робкой и конопатой девчушкой, которая до одури страшилась школьного звонка, потому что постоянно боялась не успеть дописать классную работу, комплекс отличницы заставлял её даже на переменах — доделывать, переписывать, исправлять, чтобы в очередной раз получить — отлично!
Анна Михайловна провела рукой по лбу, хотела вытереть пот, но получилось его только размазать, холодная жижа начала неприятно стекать по вискам.
В этот момент их взгляды с Санычем встретились, вдруг внутри неё что-то щелкнуло, она пересилила свои страхи … и улыбнулась…
Сначала улыбка, лишь робко коснулась её губ, но уже через минуту почувствовала себя полноправной хозяйкой на её лице.
Лицо Сан Саныча исказила гримаса ненависти, он хорошо помнил тот день, Анна Михайловна тоже…
Это был её третий рабочий день, он пригласил её в свой кабинет, под предлогом, что должен ознакомить с должностными инструкциями.
Вальяжно развалившись в стареньком кресле, слушал в пол уха, переодически поглядывая в окно.
Это потом, после всего случившегося, она поняла, кого он тогда высматривал в окне.
Ждал, когда жена Нинка побежит забирать из сада их младшую дочку, симпатичную, взбитую, как сливочный пудинг девчушку.
Как только промелькнул знакомый силуэт, его голова резко повернулась, Саныч уставился на неё своими маслянистыми глазками. Он произнёс только одно слово:
— Раздевайся!
Анна опешила, переспросила:
— Раздеваться ?
Нет, она, конечно, давно слышала о чём сплетничали деревенские бабы, когда в магазине появлялся Саныч, почёсывая причинное место, он умело раздевал взглядом очередную молодку.
Так глазами — каждый воробей мнит, что он кобель.
В этот момент Саныч поднялся, снял пиджак, повесил его на стул.
Начал протискивается между столом и креслом, хотел задвинуть шторы, не помогли даже непомерно длинные руки, мешал живот. Он со свистом попытался втянуть его.
Она не удержалась, улыбнулась.
В общежитие, когда училась в Новосибирске, Анна частенько слушала рассказы одногруппниц о домогательствах, со стороны мужчин.
Её мозг начинал рисовать каждый раз абсолютно разные картины, но явных знаний на эту тему у него не хватало, поэтому она подключала фантазию.
Надо не забывать, что Анна училась на филфаке, хоть и заочно, поэтому недостающие фрагменты превращались в полноценный роман.
Картина домогательств в мозгу обрастала неуместным в этой ситуации романтизмом, её ,, домогатель’’, как минимум был сложен, как греческий бог, курил дорогую сигару, неторопливо стряхивал пепел, прям на белый, пушистый ковёр.
В этом месте, Анна всегда сомневалась:
— Что лучше ковер или шкура дикого зверя?
Внутри естества шёл громкий спор, женское начало боролось за шкуру, ей хотелось, чтобы мужчина был всё-таки брутал.
А закомплексованная училка бубнела, что-то про Красную Книгу, и про то, что она животных вообще-то любит.
Женщина, внутри Анны, тоже любила животных, ей хотелось объяснить строгой училке, что шкура будет понарошку, не всерьез, только в фантазиях.
Но училка противным голосом возражала, что в учителе должно быть всё прекрасно, даже фантазии.
Женщина внутри махнула рукой, сдалась.
Пусть стряхивает, хоть на пол, но остальную часть фантазии отстояла:
Мужик лениво потягивал дорогой бурбон ( Анна не пробовала этот напиток, ей просто нравилось, как звучит это слово) прожигал её страстным взглядом карих глаз, сквозь зубы лениво цедил непристойные предложение.
Там, в своей фантазии, Анна чувствовала, что два раза ему повторять не придётся…
А глядя на Сан Саныча, разве можно его причислить к мужчине-домагателю, она внезапно рассмеялась, по-детски, заливисто и озорно.
Сан Саныч повернулся к ней, вернее грузно перевалился всем корпусом, недоуменно уставился на неё.
А она продолжала смеяться, не могла остановится.
— Ты что смеешься? — спросил он растерянно, такой реакции он от неё не ожидал.
— Глупо … — только и смогла выдавить Анна.
— Что глупо? — начал закипать директор, кулаки его сжались.
— Всё глупо, как сцена из дешевого романа…
— Из дешевого… говоришь, ну, ты училка литературы … тебе видней, на какой роман ты тянешь… — расцарапанное мужское самолюбие звучало зло, ему хотелось добавить что-то обидное,
Лицо Саныча покраснело, руки начали сжиматься в кулаки…
В этот момент в кабинет влетела его жена Нинка, на взгляд оценив безопасное расстояние между мужем и новенькой, она язвительно прошипела:
— Что не успели, голубки?
Анна выскочила из кабинета хлопнув дверью, в её планы не входило выслушивать сцену ревности от жены директора.
На следующий день, утром, Саныч
Саныч, вроде даже благодарен ей остался, что ничего меж ними не случилось, а то, если бы словила Нинка их, в самый неподходящий момент, опять бы развела на очередное колечко.
Через пару месяцев он слова повторил попытку, затем ещё … и ещё…
Своими отказами и холодностью, она его только больше заводила.
Он стал караулить её вечерами, вызывал в кабинет без повода, как пацан, не упускал случая, запустить свои пальцы в разрезы юбок и блузок.
Но она только смеялась ему в лицо, годы брали своё, Саныч научился тихо ненавидеть непокорную бабу, при случае мстил мелко, по- женски.
Прозвенел спасительный звонок, дал отбой неприятным воспоминаниям.
— Надеюсь, что ты поняла, что дверь в профессию для тебя наглухо закрыта — голос Саныча напыщенно торжествовал.
— Но одно местечко у меня для тебя есть… Баба Рая, так и не вышла из запоя, надумаешь … позвони… — уже в спину бросил он язвительно.
Это уже был перебор, Анна резко развернулась. Баба Рая работала на полставки техничкой при школе, ей доверяли мыть, только туалеты.
— Не надумаю — глядя прямо в глаза Сан Санычу, твердым голосом произнесла она.
— Ты посмотри… — он перешёл на непечатные эпитеты, — приползёшь, ещё на коленях умолять будешь, чтоб работу дал…
— Не приползу — ещё тверже произнесла Анна Михайловна.
И тут она в очередной раз удивилась, что в последнее время она успевает о себе услышать, больше, чем забыть…
Глядя в окно, как исчезает силуэт Анны за углом, Саныч заметил, как сначала опустились плечи Анны, а затем они затряслись…
Довольно поглаживая живот, он пробурчал себе под нос :
— Приползёт, никуда не денется, работы в деревне то нет…
Если бы ему кто-то сказал в этот момент, что через пару месяцев ему придётся умолять Анну Михайловну вернутся в школу… он бы не поверил…