Савелий вышел из старого, проржавевшего автобуса на знакомом остановочном пункте. Его встретил бескрайний простор родных мест, пустая и пыльная дорога, казалось, ведущая на край света. Ведущая к дому.
Прошло два года. Пахло так же — влажной землей после легкого дождя, спелой пшеницей с ближнего поля и дымком из печных труб. Но этот запах, прежде бывший самой сутью его жизни, теперь казался ему непривычным, полузабытым.
Замечая знакомые лица, он здоровался, однако не все сразу узнавали его.
— Савелий, ты что ли? Не признала. Матерь Божья, что с тобой? Исхудал совсем!
За время своего отсутствия Савелий действительно изменился, похудел, волосы были коротко острижены. Сами движения молодого человека стали более вялыми, медлительными.
Мужики у недавно установленного магазина проводили равнодушными взглядами худого парня в городских ботинках. Богатырский размах, за который его ценили на селе, куда-то затерялся. Город вытянул из него силы, не оставив и следа от прежнего богатыря.
Савелий тихо шел по улице, и память набрасывала на реальность старые картинки. Вот дом Светланы. Тогда, два года назад она сбежала из дому, а он отправился на ее поиски.
"Ты будешь моим?.."
Когда он ее нашел, она будто обезумела, накинулась на него с поцелуями, цеплялась за него, будто от одного его слова зависит вся ее жизнь. Она предлагала себя, свою душу, свое будущее — всё, что у нее было.
Савелий не понимал, зачем она так себя низко ставит, но чувствовал, как ей мучительно больно, какое тяжелое, неясное ему отчаяние заставило ее пойти на такой шаг.
«Светлана, одумайся, что с тобой? Я не могу, пойми, да я и не давал ведь тебе никаких надежд…» – сбивчиво говорил он, пытаясь успокоить ее.
Тогда ее рыдания вдруг прерывались буйным хохотом, и казалось, что все это какой-то злой театр, устроенный для него. Но, вглядываясь в ее бледное лицо, в глаза, полные слез и мольбы, он отбрасывал эту мысль.
Осторожно, но твердо он привел девушку в чувство и благополучно вернул домой к перепуганным родителям.
И все же, когда ее платье в предрассветном тумане скрылось за калиткой, его захватила сладостная грусть — как при теплом воспоминании о невозвратных днях детства.
Остаток ночи он провел в мыслях, перед глазами то и дело мелькали всполохи будущей яркой жизни, которую ему обещала Валерия Матвеевна. Что-то в нем перевернулось, когда он услышал, что его потенциал так и сгинет здесь, в неизменной и тоскливой глуши. Либо сейчас, либо никогда.
На следующий день они с "недо-доцентом" уехали в город — большой, размашистый и сумрачный, под стать Савелию.
Сперва Петербург с его шумными, многолюдными улицами и районами оглушил его.
Люди здесь смотрели на него по-разному — кто с восхищением, а кто с усмешкой. Еще сильнее, чем в деревне он чувствовал себя диковинным зверем, на которого людям приятно поглазеть, показать пальцем. Со временем люди переставали это делать, или он сам перестал замечать.
Жизнь заиграла новыми, хотя и стальными красками. То, что он умел — рубить сруб, косить траву, пахать землю — оказалось ненужным. Здесь нужно было шевелить мозгами, строить не избы, а карьеру. Он старался. Учился. Убеждался в собственной несостоятельности и в том, что для достижения чего-то стоящего придется всю жизнь так крутиться.
Каждый день приходилось сталкиваться с массой трудностей, начиная от зубрежки и заканчивая вечным недопониманием между людьми.
Несмотря на то, что мало-помалу он привыкал к этой жизни, в нем росло раздражение от того, что все происходило слишком быстро и неконтролируемо. Там, где прежде он мог решить вопрос без труда, вдруг возникала бумажная волокита; одна проблема тут же сменялась другой.
— Савелий, завтра ты должен быть на собрании для наших абитуриентов. И будь добр, не трать столько времени на каждый ответ, от тебя требуется быть кратким и емким, — говорила Валерия Матвеевна и уходила, быстро стуча каблуками и не дожидаясь даже его ответа.
Казалось, целью всего этого разномастного, никогда не сидящего на месте городского люда было лишь стать еще меньше и незаметней, еще сильнее укоротить душу и спрятать свою истинную мысль за шаблонными, пустыми фразами.
И вот спустя полтора года этих озарений, смятений и метаний Савелия вдруг настигла такая апатия, что впервые в жизни он не смог заставить себя встать с постели.
Ему помнилось, что Валерия Матвеевна говорила ему о пользе, которую он может принести. Где же эта польза? В бумажках, монотонных докладах и нескончаемых отчетах? Вся эта суматоха, люди, мероприятия, фальшивые слова и действия настолько опротивели ему, что он понял — еще одного такого дня ему не выдержать.
Савелий сказался больным, хотя и чувствовал, что сильно бьющееся сердце выдаст его врачу. Тот сощурит внимательные глазки за очками и сразу же разоблачит его. А затем, того и гляди, выгонят из института, а затем из города. Скажут, да ты, брат — самозванец, иди откуда пришел, нам тут такие не нужны.
Никогда не умел врать Савелий, а в городе без этого навыка не проживешь.
— Как же ты не вовремя заболел, Савельчик... — бросила Валерия Матвеевна, ставшая недавно доцентом. — У нас столько встреч назначено, столько конференций. Думаешь, мне было так просто договориться о твоем участии? На твое место десять желающих, между прочим.
Так он пролежал неделю, глядя в окно на неменяющийся скудный пейзаж.
Прежде он мог вместо сна часами о чем-то мечтать, ища звезды в ночном небе, строить цели, надеяться на какое-то безусловное счастье. Теперь же эту способность будто отсекло. Он не мог спать, но и не мог ни на чем сосредоточиться из-за неясной тревоги.
Даже ласки Валерии Матвеевны, у которой он жил, стали ему со временем в тягость. Ее тонкое, холодное, вечно ускользающее из рук тело, покровительственные взгляды — всё это незаметно превратилось в клетку. Ему не только делать что-то, ему жить перехотелось.
И вот он здесь. Блеснуть успехами в родных пенатах, по выражению Валерии Матвеевны. Хотя чем блистать? Нет больше прежнего Савелия. А по деревенским меркам все его доклады и полученные уроки не имели никакого смысла.
Парень приехал проведать могилу матери, узнать, что сталось с домом. Мать по-прежнему лежала в земле, а дом был пуст, углы покрылись пылью и паутиной.
На деле ему хотелось за долгое время выдохнуть и посидеть в покое, чтобы никто не мешал и не командовал. Поработать в поле, посидеть у реки вместе с Пахомом, полюбоваться на молчаливую жизнь рыб, трав, камней.
Несколько часов Савелий наводил в обветшалом доме порядок, после чего пошел прогуляться.
Сперва он удивлялся тишине и безлюдью — было ранее утро, однако в городе в это время уже бы вовсю кипела жизнь: гудели бы автомобили и поезда, люди бы деловито бежали на работу, а Валерия Матвеевна уже наверняка бы сняла накрученные бигуди и облачилась в новое платье.
Он так отвык от этой первозданной тишины, что она казалась ему подвохом. Будто вот-вот выскочит откуда ни возьмись неуемный люд и начнет греметь чем ни попадя. Но никого не было, попадались лишь редкие бабы с ведрами воды да откормленные кошки.
Наконец он приметил издали фигуру знакомого старика. Уже готовый обнять родного Пахома, с радостью подбежал к нему Савелий и лишь в последний момент узнал в старике Ивана Федоровича, отца Светланы.
— Иван Федорович, здравствуйте... — пролепетал Савелий, с тревогой вглядываясь с него.
Тот совсем состарился и выглядел изможденным, будто перенес тяжелую болезнь. Старик не сразу его расслышал, однако увидев его, улыбнулся.
— Савелий-богатырь, ишь ты! Уж и не ждали тебя... Где же ты пропадал все это время? — то ли с насмешкой, то ли с затаенной обидой спросил старик.
— В городе жил, Иван Федорович, — отвечал Савелий, вдруг ощутив что-то вроде стыда за то, что так вдруг уехал из родных мест, со многими не попрощавшись.
— В каком это? В Москве чай, не иначе?
— В Петербурге.
— Это хорошо. Учился, работал?
— И то, и то. А как вы...
— Молодец, богатырь, — прервал старик. — Образование — это нужно. Хотя я сам сколько учился, не бог весть кем стал. Да и жизнь такая... — Иван Федорович покрутил в воздухе пальцами. — ...сложносочиненная штука, что поди из любого ученого дурака сделает.
Но, будто опомнившись, тихо добавил:
— Но ты парень умелый, не пропадешь, а с мозгами-то вообще, собственно...
— А как же вы... здесь? — спросил Савелий. — Как Дарья Игнатьевна?
— А что мы... Дарья Игнатьевна болела долго, — старик почесал затылок. — Доктора даже выписывали московского. Да вот только...
— Жива ли она?.. — в испуге воскликнул Савелий.
— Жива, куда там, живее всех живых. Сейчас нет ее, уехала на воды с прошлого месяца. Отправили вот, чтобы закончить лечение. Доктор, конечно, на этом не остановится. Я уж понял, что мне жену не видать, ну главное, чтобы ей лучше стало. Скучно только без нее, привык уже к ее воплям, суете постоянной...
— А Светлана?
— А что Светлана... Как была баловница и бездельница, так и осталась. Правда, сейчас ей в ее положении кроме как бездельничать, делать особо-то и нечего. Ну, главное спокойно ей, пусть так и будет.
— В ее положении?
— Ребеночка она ждет. Уже месяца четыре, не меньше.
Савелий задумался, но решил не мучить старика допросами. Они ласково попрощались, и он направился к реке.
Он долго вглядывался в зеркальную гладь, пытаясь разглядеть цветной плавник или хвостик, хоть какую частичку этой скрытой под водой, озорной жизни. Но не было ни рыб, ни Пахома.
На другом берегу он увидел молодого крупного мужчину в белой рубахе, рабочих штанах и высоких грязных сапогах — тот собирал удочки и снасти после ловли. Лицо его было покрыто густой щетиной, сам он был весел и что-то насвистывал. Кажется, он вовсе не заметил Савелия.
Подремав после обеда, Савелий решил пойти к мужикам — узнать, нет ли какой работы для него в поле. Прежде он бы, ни у кого не спрашиваясь, пошел в поле да еще и других увлек, а теперь чувствовал себя чуть ли не гостем у себя дома.
Мужики как-то странно его встретили – предложили перекусить, отдохнуть, а на вопросы о поле сказали, что нет для него никакой работы.
– Тебе, Савелий, отдыхать надо. Совсем на себя не похож. Видать, не сладко тебе жилось в городе-то. Нет, брат, ты погоди за косу браться, тебе раздышаться надобно. Вон у нас сколько воздуха, ты погуляй, отдохни… Чай, опять в городе потом сохнуть.
Савелий обиделся, но решил не подавать виду. Не нравилось ему, что мужики перестали его за своего принимать, а бабы стали расспрашивать с жалостью и тревогой, будто к ним больной какой приехал.
Не так он представлял себе возвращение домой, где прежде к нему тянулись из любви, а не из сострадания, и ценили за труд и мягкий нрав.
Не успел он далеко уйти от изб, как ему послышался женский смех и звук чьих-то шагов по дороге.
И вдруг он увидел ее. Светлана вышла из калитки, а за ней – крепкий мужчина в рабочей спецовке. Савелий тут же узнал в незнакомце рыбака, которого видел нынче у реки.
Светлана шла, полуобернувшись к мужчине и о чем-то оживленно рассказывая ему. Одной рукой она придерживала волосы, а другой инстинктивно оберегала слегка округлившийся живот.
Она не просто похорошела — она расцвела. Лицо было спокойным, но будто озаренным каким-то внутренним сиянием, движения стали статны и плавны. Они с мужчиной шли не очень близко, но было видно, что они — одно целое.
Их взгляды с Савелием встретились. Светлана на мгновение остановилась, присмотрелась, и в ее глазах мелькнуло узнавание, но без тени былой бури. Она улыбнулась ему.
— Савелий-богатырь? Ты ли это? Здравствуй.
Мужчина кивнул Савелию и прошагал мимо, оставив им возможность поговорить наедине. И они поговорили. О пустяках. О погоде. О деревне.
Савелий не знал, как спросить про ребенка, быть может, предложить помощь. Он стыдился смотреть на ее живот, когда она была так близко — такая другая, осанистая, красивая молодая женщина; совсем не та девчонка, которую он когда-то подхватил на руки и закружил по избе.
— Знаешь, — сказала она вдруг, и голос ее стал мягче, — я тебе до сих пор благодарна. За тот случай в лесу. Я тогда сама не своя была, что-то во мне бурлило, кипело… глупости это все. А ты поступил правильно. Мудро. Спасибо, Савелий. Тогда я думала, что душа разорвется, а сейчас... понимаю, что ты мне этим дал все.
Она сказала это так искренне, с такой неподдельной радостью человека, нашедшего свое счастье, что у Савелия сжалось сердце. Она не просто забыла ту страсть — она отблагодарила его за то, что он не ответил ей взаимностью.
Неделю Савелий бродил по деревне призраком. Тенью следил за ее размеренной, ясной жизнью. Сидел на берегу реки и не чувствовал ничего, кроме тоски по утраченному времени.
Мужики со станции передали телеграмму из города. Письмо было от Валерии Матвеевны.
"Здравствуй, Савелий, — писала она. — Нужно решить вопрос с твоим зачислением на следующий семестр. Жду тебя до вторника".
Ни одного вопроса о том, каково ему. Вдруг он решил здесь остаться?
В этих строках, в этом равнодушии, будто и не было между ними ничего, кроме рабочих отношений, он вдруг с ужасающей ясностью все понял. Она никогда не любила его.
И теперь он для нее окончательно лишился субъектности, стал предметом, который можно использовать для своих целей, переставлять с места на место, продавать подороже, а если надоест — выбросить.
Он потерял женщину, которая, несмотря на всю свою холодность, была ему всем — и кровом, и связью с новым миром, и пусть странной, но опорой. И теперь этой связи не стало. Ему было все равно на нее, а ей — на него. Письмо было не от любящей женщины, а от куратора, составляющего отчет.
Савелий вышел на окраину деревни. С одной стороны тянулись к небу огни города, в котором он не мог прижиться. С другой — темнели родные поля и леса, где для него больше не было места. Дом Светланы светился уютным окном, за которым кипела жизнь, ему не принадлежавшая.
Он стоял на краю обоих миров, ветер гулял в его волосах, и единственным, что он чувствовал, была всепоглощающая, оглушительная тишина собственного ненужья.
Он поднял глаза к небу, полному тихого свечения от звезд. Звезды снова запрыгали и задрожали как когда-то, когда впервые Савелий целовал чьи-то мягкие губы. Небо покачнулось и затуманилось из-за его горячих слез, капающих на рубашку.
Он упал на колени, и ладони коснулись влажной земли. С нее поднялся рокот — хор кузнечиков, сверчков и других мелких существ заголосил в полную силу. Савелий лег на спину и почувствовал покой. Будто оказался в объятьях матери, укачивающей его в детстве и прогоняющей злые сны.
Он выдохнул и закрыл глаза.
Завтра будет новый день. Он уговорит мужиков дать ему какую-нибудь работу. Найдет слова для Валерии Матвеевны, чтобы она отпустила его без скандала. Он найдет причину, чтобы жить дальше — не ради себя, а ради тех, кому он может принести пользу. А другого смысла нет и искать не надо.