Савелий никогда не понимал, за что его все любят.
Почему незнакомые женщины всегда улыбаются ему, пытаются с ним заговорить, заглянуть в душу.
И деревенские дети – еще издали как завидят, сразу бегут к нему, будто на красивое животное поглазеть. Да и мужики в деревне смотрят не то с тревогой, не то с удивлением.
Он никогда не понимал тех слов, которыми о нем могли отозваться: «красавец», «первый парень на деревне», «богатырь».
– Эй, Савелий-богатырь! Ты куда такой вымахал?
Сам он в себе ни красоты, ни силы не чувствовал, наоборот, казался себе жалким и уязвимым перед пугающе крупным миром. Выходец из бедной семьи, рано потерявший отца, он очень быстро осознал, что жизнь его никогда не будет простой.
Жил он с матерью Лизаветой, делил с ней все обязанности по дому. Мать была больна, у нее всю жизнь были проблемы с сердцем; оно билось трудно, с перебоями, подобно сломанным часам.
Чтобы упрочить хрупкую жизнь матери, парень старался делать как можно больше, помогал ей. При этом нельзя было сказать, чтобы они с матерью были близки – всегда она была как бы с ним, и как бы где-то вдали, куда ни ему, ни другим деревенским не было доступа.
Хотя Савелий и родился под два метра с широченными плечами, мир был куда шире и жестче – с детства мальчик наблюдал всяческие несправедливости: как горели дома, умирали дети, и даже люди куда большей воли, чем у него, боролись за что-то и оставались ни с чем.
Если бы завлекли его хитростью или азартом в драку, он, может, и сумел бы дать какой-никакой отпор. Но главной, нутряной силы, с которой можно против самого бога пойти – совсем у него не было.
Жаль, что, глядя на него, не видел никто, что он тоже человек и как всякому другому человеку, ему хочется свободы и покоя.
Всюду видели его, окрикивали, опутывали, мешали думать и быть в уединении.
Началось это уже лет с тринадцати, когда в сельской школе девки облепили его и каждая пыталась чем-то его привлечь, запомниться. Савелий еще не понимал тогда, чего им всем от него надо, и в страхе пятился от женского натиска.
Лишь когда стукнуло парню пятнадцать, начал он понимать, что не со зла и не от безделья липнут к нему девки.
Осознание пришло не исподволь, а резко, обухом по голове, когда одна из них, самая бойкая и, как некоторые считали, бесстыжая девка Настена во время какого-то гулянья приблизилась к нему и шепнула кое-что на ушко.
– Так что ты приходи ночью на сеновал! Непременно приходи, я ждать буду! – бросив самодовольный взгляд в сторону подружек, стоявшим неподалеку, закончила она.
Савелий покраснел, не зная, куда девать глаза. На сеновал он не пошел, от одной мысли бросало в дрожь и больно стучало в груди.
Осознание того срама, которого ждали от него, выдавая при этом за нечто здоровое, нужное и похвальное, крепко придавило его. Так, бывало, они с друзьями резвились в детстве, придавливая больших, идущих своим путем жуков, мелкими, но тяжелыми камушками, и глядели, как те пытаются еще какое-то время идти, после чего падают навзничь обессиленные.
И несколько недель еще неловко было Савелию смотреть в глаза людям, особенно женского полу, после такого сурового прозрения.
– Савелий-богатырь, что с тобой? Нос повесил. Аль обидел кто? – спрашивали мужики.
– Иди к нам, Савелюшка, утешим! – кричали веселые бабы.
Так и ходил юноша еще несколько месяцев неприкаянно, ища защиты от людских пороков у трав, цветов и животных.
С детства он сдружился с мужиком по имени Пахом, тот ему в чем-то заменил отца, хотя по возрасту мог бы сойти за деда. Пахом был умелым рыбаком, и во всей округе знали, если Пахом взял удочку, значит, жди вкусной ухи на ужин.
Савелий, будучи еще совсем мальцом, глядя на Пахома, тоже хотел ловить рыбу, но не ловил, и оттого ему хотелось плакать. Ему не столь жалко было убивать живое, сколь горько сознавать, как он слаб и как мало в нем мужества и необходимой для этого простого дела воли.
С годами он просто привык, заприметив фигуру Пахома, идти за ним и молча наблюдать, как тот ловко управляется с рекой и со всем этим хитрым подводным миром. Ему было спокойно рядом с этим тихим, знающим свое дело человеком.
Несмотря на скромность Савелия, шепот Настены и заливистый смех девок вскоре всполошили в юноше первые ростки любопытства к нежному полу. Не с кем было парню посоветоваться, как ему себя вести, чтобы не осрамиться перед всем селом и не испортить будущей избраннице впечатление от свидания.
Вот он и решился спросить совета у старого рыбака. Тихо приблизившись к нему, он слегка коснулся его плеча.
Пахом вздрогнул и обернулся, чтобы показать прибывшему знаком, мол, не шуми.
– А, это ты, Савелий, – улыбнулся старик, узнав миловидное лицо парня. – Давно тебя не видать, сынок. Тоже половить хочешь? Ну садись.
– Здравствуйте, дядя Пахом... Нет, я не затем пришел, – начал Савелий, скованно переступая с ноги на ногу. – Хотел поговорить с вами.
– Ну что ж, почему бы и не поговорить. Только ты тихо говори, видишь, сколько их там... Это вешние мальки подросли. Не пуганные еще, легко идут. Сегодня обещал Марфе большой улов. Чего ты печальный-то такой? Совсем ведь молодой еще.
– Да я не печальный, просто смеяться не люблю.
– Ну это уж заметил я за тобой. Как девки с мужичьем гогочут, ты всегда где-то в сторонке сидишь. У тебя, как погляжу, ни друзей-то нет, ни подруги сердечной. Все матери помогаешь или один сидишь на пустыре. Как же ты это так, совсем один, статный такой… Бегают они ведь за тобой, небось?
– Бегают, дядя Пахом... Да только не умею я ничего.
– А чего ж там уметь? – усмехнулся Пахом, и около рта появились лучистые морщинки.
– Ну как же, я ведь могу все испортить, если что-то не так сделаю, – неожиданно с жаром возразил Савелий. – Мать мне ни о чем не рассказывает. У них, у женщин-то, все ведь так хитро устроено... И общаются они иногда так свободно, что неловко становится. Вот подумал, может, вы подскажете, как мне быть с ними.
– Знаешь, Савелюшка... – Пахом отложил удочку и потянулся за корзинкой, где у него лежали мелкие снасти, и достал несколько завернутых в бумагу бутербродов с колбасой. – Вот, возьми. Не знаю даже, по адресу ли ты обратился. Я ведь не знаток всяких страстей, всю жизнь возле жены провел. Ты, наверное, слышал историю, как мы с моей Марфой познакомились?
– Спасибо. Кажется, вы спасли ее от пожара...
– Не совсем. Тогда и правда в соседней деревне случился пожар. Я хотел было человека спасти, а нашел кота. Хмурый такой, старый, даже о помощи не просил. Чуть не сгорел весь, бедняга, недолго потом прожил, но хоть похоронить смогли по-божески. Ей было... лет тринадцать, если не меньше. Мне, получается, пятнадцать. Меня тоже ни мать, ни отец не учили, как это – бегать за кем-то, в женихи набиваться. А я, знаешь ли, хоть мал был и глуп, да и рожей особо не вышел, но сразу вдруг почувствовал, что мой это человек. Вот как входишь в старую избу, которую первый раз видишь, и сразу понимаешь, что это твой дом. И как-то так мы с ней породнились незаметно, так срослись, что даже придумать теперь не могу, как бы жил без нее. Она что-то вроде руки мне или селезенки – знаю, что она есть, и мне хорошо, а если вдруг не станет ее, то ведь и меня не станет.
– А как же вы смогли с вашей женой?.. – тихо спросил Савелий.
– Смог что? – спокойно переспросил старик.
– Ну, сойтись, – покраснев и отвернув лицо, буркнул Савелий.
– А, вот ты о чем. Это дело-то нехитрое. С женщиной надо быть добрым и честным, вот и все. Чтобы она ничего не боялась и знала, что на тебя положиться можно, – ласково проговорил старик, глядя в воду.
– Чего же ей бояться? – с удивлением переспросил Савелий.
– А женщины не боятся по-твоему? – усмехнулся старик. – Думаешь, раз общается с тобой легко и подмигивает, значит ты уже друг ей? Не тут-то было. Рыбы – и того менее пугливы, – и Пахом слегка коснулся удочки, чем всполошил стаю любопытных мальков.
В тот вечер добилась Настена – первый поцелуй парня принадлежал ей. Звезды прыгали в бездонном черном небе и падали Савелию на макушку, отчего странно кружилась голова и подкашивались ноги.
Однако на большее у Савелия духу не хватило.
С тех пор началась на него во дворе настоящая охота. Вероятно, после красочного рассказа Настены девки начали еще острее подглядывать за ним, сторожили каждый шаг. Появлялись вдруг из ниоткуда и заглядывали в глаза с каким-то тайным значением.
Однако Савелий, несмотря на поцелуй, который его взволновал, не спешил в объятья деревенских нимф.
Он держал в уме мысль, которую высказал Пахом, о том, что нужно искать в женщине пристанище, единение душ. Чтобы и ты ей все, и она тебе себя без остатка.
К тому же надо было о матери позаботиться, та совсем плоха стала. Перестала есть. Местный лекарь приехал, послушал, как трудно у ней бьется сердце, вздохнул, потер подбородок и уехал, ничего особо не сказав.
Но по взгляду его понял Савелий, что матери недолго осталось, и от страха будущей скорби ударился в работу – начал помогать мужикам и в поле, и в устройстве новых изб. Надеялся, что на вырученные деньги сможет матери хорошего врача достать из города.
Тяжелые были месяцы, без прежних редких светлых минут и волнений. Савелий уставал, но чувствовал, как с каждым усилием в нем множатся силы. Даром что ли прозвище у него - богатырь! Придя с работы к ночи, он падал на постель и сразу проваливался в крепкий сон.
Но, как бывает в жизни, вопреки нашим стремлениям и трудам, только скопил Савелий приличную сумму, как мать умерла.
В последние дни совсем не видела ничего, хотела бежать куда-то, но сил не было встать с постели. Металась, как бабочка, запертая в стеклянном сосуде, и резко стихла.
Савелий рыдал неделю, мужики пытались водкой его напоить, ни капли в рот не взял. Хотел, чтобы горе вышло, и не важно, сколько это займет времени. Не знал еще, что такое горе не проходит никогда.
Тогда только понял он, что до этого не было в его жизни несчастья. Все было – и сила была, и умения. Теперь многое бы отдал он, против самого бога бы пошел, лишь бы вернуть на свет родную душу и не знать такого бесконечного одиночества.
Когда боль перестала жечь в груди и распределилась ровно по всему телу, он почувствовал в себе опять силу жить.
Снова стал замечать, как поутру просыпается живой мир, поют птички, облака разгуливают по небу.
Снова ударился Савелий в работу. И стоило ему выйти из избы, как снова он был окружен необъяснимой лаской и вниманием людей.
С каждым днем рос и креп женский натиск; как только бабы не чудили, лишь бы быть им замеченными.
Сильнее всего в погоне за вниманием Савелия отличилась Светлана, соседская дочь.
Девка по местным меркам была хоть куда – пышная, крепкого телосложения, с длинной русой косой, крупными чертами лица и белой, нежной, будто всегда припудренной кожей.
Светлана была на несколько лет старше Савелия и, по мнению родных, давно уже засиделась в девках. Родители ее нередко обращались к Савелию за помощью, очевидно, находя любой повод свести молодых.
Все свое время Светлана бегала за парнем, заглядывала в окна, хохотала с девками, тыча в его сторону пухлым пальчиком, а стоило ему в ответ взглянуть на нее, краснела и отворачивала лицо.
Савелия сперва забавляло ее поведение, затем стало тяготить.
Нельзя было сказать, что она ему была противна, но он и не помышлял о том, чтобы жить с ней.
Видел он, что Светлана – совсем ребенок, и сама не ведает, чего хочет от него. До него дошли слухи, что девки называют ее между собой рабой Савелия-богатыря и смеются над ней.
Парню было жаль Светлану, поэтому он не отгонял ее от себя. Будь он подлецом, ему бы не составило труда обмануть девушку и воспользоваться ее наивным, зарождающимся чувством.
Ему же хотелось бы поговорить с ней по-человечески, чтобы она не мучилась надеждами на их будущее.
И однажды случай поговорить наконец представился.