Кукушки. Глава 17
Пятилетний Анфим с гордостью восседал рядом с отцом на телеге, его впервые взяли на ярмарку в большое село, находившееся неподалеку от Кукушек.
Мать с товаром, которым они везли на продажу, сидела на задке, временами слезая с телеги, чтобы дать отдых измученной лошади, шагавшей по осенней грязи. Обычно ярмарка Николы Зимнего проводилась в начале зимы, в декабре, когда земля замерзала и ждала весны, укрытая снегом, но в этом году его в помине не было и шли сплошные дожди там, где он должен был уже давно лежать.
Старики подолгу смотрели на серое небо и качали головами, предсказывая мор и голод, которые ждали народ. Любава советовала мужу обождать и не трясти понапрасну запасы зерна, но тот, как обычно сделал всё по-своему, приказав жене стряпать на дорогу хлеб и загружая телегу товаром. Ничего особенного Костоламовы на ярмарку не везли, немного мяса с последнего забоя, чуть плетенных из лозы коробов и основной товар - зерно, груженное в мешки из дерюги.
Савин жену брать не хотел, вступилась свекровь, которая сильно хворала и надеялась, что невестка купит у заезжих купцов искомые травы от её болезни. После того, как муж, отец Савина Перфилий представился, простудившийся при заготовке леса, сын тихой сапой захватил власть в их семье, потеснив заменив старших братьев, которые сгинули в безызвестности, отправившись торговать в Тобольск.
Теперь он решал все хозяйственные вопросы, держа в железной узде всех домочадцев. Смиренная Любава молча выполняла все его требования отдав всю свою любовь сыну. И хотя, как все мальчики, тянулся он больше к отцу, но мать обожал, ведь была между ними особая связь.
Савин хоть и злился за единственного ребенка, намекал на то, что Любава виновата, в том, что детей у них больше нет, но со временем придавленный грузом житейских проблем как-то смирился, вымещая свою злость на жену ночью или в укромных местах, чтобы никто не видел какие синяки оставляет он на её нежной коже.
Она же не перестала любить Феофана и где-то в глубине души ещё жил маленький огонёчек любви, но он не горел, тлел, погребенный под слоем бытовых забот и проблем. Вот ведь как бывает, живёшь в одной деревне, а увидеться, даже случайно, с любимым человеком -не судьба. Феофан ушел из общины Осипа, примкнув к другому толку, возглавляемым дядей Любавы –Родионом.
Тот принимал в свою общину всех без разбора, выстраивая в одном из концов деревни улицы, ведя дела по своему разумению. Теперь влюбленные не встречались на службах, где могли хотя бы увидеть друг друга. Она не знала, что сподвигло Феофана уйти из общины, крутой нрав наставника или бессилие от невозможности быть с нею, но факт остается фактом, виделись они всего пару раз, да и то издалека.
Любава соскочила с телеги, уставшая лошадь еле тащилась по грязи и ей стало безумно жаль животное, муж даже не шелохнулся, а маленький Анфим последовал её примеру, несмотря на строгость воспитания отцом он рос добрым, жалостливым мальчиком.
-Пошевеливайся, унылая! –прикрикнул на кобылку Савин и размахнувшись ударил её кнутом по спине. Жалости в нём не было ни капельки не к людям, не к животным.
Взяв сына за маленькую ладошку Любава повела его вслед за телегой чуть приотстав, чтобы напеть ребенку его любимую песенку, облегчавшую их путь.
Дударь, дударь, дударище,
Старый-старый старичище,
Его во колоду,
Его во сырую,
Его во гнилую!
Дударь, дударь, что болит?
Голова болит!
Дударь, дударь, что болит?
Ничего не болит!
-Матушка, а медведи на ярморке будут? –спросил её Анфим, смешно сморщив нос, когда на закончила петь.
-Да откуда же у нас медведя, касатик, возьмутся? –удивилась Любава.
-А тятя сказывал, что будут, -с обидой протянул мальчик.
-Раз сказывал, значит так и будет! –быстро согласитесь женщина, не желая разочаровывать сына.
-А ты, матушка, медведя не бойся, - захрабрился малыш, -ежели чего я его ножиком пырну!
-Да где ж ты его возьмешь? –мать рассмеялась, глядя на то, как Анфим скоморошничает, изображая свой бой с воображаемым медведем.
-А мне его дядька Феофан дал –ответил ей мальчик и добавил, -только я его в телеге спрятал, как на отдых встанем, покажу! –пообещал он. Любава почувствовала, как белеет её лицо и руки начинают противно дрожать, словно она целый день полоскала в студёной Бешкильке бельё. Посмотрев на Савина, не слышит ли он их разговор она тихо спросила сына:
-А где ты, сыночка, видел этого дядьку? Что он…
-Чего там растележились? –крикнул им Савин с телеги, не дав договорить ей и она, подхватив сына за руку ускорила шаг, догоняя подводу.
Время от времени тогда ещё бодрая свекровь приносила новости с того края, где теперь жил Феофан и Пелагея и Любава некоторым образом была в курсе их жизни, уверенная в том, что и он интересуется её. Викуловы выстроили небольшой домишко, и Пелагея продолжала врачевать, родив между делом ещё пару девчонок.
Сам Феофан поднялся чуток и стал правой рукой Родиона, заменяя наставника во время его отсутствия. Он был всё также худ, подвижен, несмотря на отсутствие пальцев на ногах и отрастил пышную бороду, которая почему-то росла белой, словно облако на небе. Жила семья ни бедно ни богато и кроме плохонького домишка ничего боле не имела, ибо не владел её хозяин хозяйственной жилкой, которая помогает хоромы строить и богатство, хоть небольшое наживать.
Скотина в их дворе вечно дохла, репа сгнивала на корню, а участок земли, выделенный общиной, давал плохой урожай. Словно не приспособлен был Феофан к крестьянской жизни, будто бы готовила его судьба к нечто большему. Единственное, чем не мог пособиться он –рыбалка, нет-нет да похаживал в заповедные места на берегу, где клевало больше всего.
Там и встретился с Анфимкой, который удить совсем не умел, но очень хотел научиться. И пусть мальчонка был не велик в перьях, но до того смышлёный, что Феофан душою прикипел к нему, особливо после того, как узнал чей он сын. Ничему особенному мальчонку он не учил, читал ему духовные стихи, рассказывал сказки, да помогал насаживать червя на крючок. Вместе они ставили плетенные из ивовых прутов морды и валялись на траве, пялясь на проплывавшие над их головами облаками.
-А ещё, матушка, он мне нож подарил и сказал беречь его и никому не казать, -докладывал Анфимка матери, когда Савин ушел договариваться о ночлеге, когда прибыли они в Шорохово.
-Вот и правильно, сыночек, не показывай и не рассказывай о том никому! –наказывала ему Любава, спешно спуская с телеги вещи, которые нужно было занести в избу. Остановились они у дальних родственников Костоламовых, прибыв разом к вечерней домашней службе.
-На кресте поклянись, что никому про дядьку этого и ваши встречи не расскажешь! –потребовала она.
-И даже тяте? И наставнику? –спросил сын, помогая матери снимать короб.
-Никому! –твердо ответила она ему и добавила: А иначе худо будет, ой, как худо!
Гостям выделили для ночлега закуток на полу, правда возле печи. Любава бросила овечью шкуру, привезенную из дома и положила между собой и мужем сына. Измученный впечатлениями дня он быстро заснул, захрапел и Савин, а вот ей не спалось, навалились воспоминания, копна сена, в которой миловались они с Феофаном и тайные встречи после.
Причудлива жизнь, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, ещё причудливее женское сердце, казалось бы, отболело, отцвело, а глядишь и снова в нём полыхает чувство, словно и не было ничего. Казалось бы, какая малость, сынок общается с любимым, а внутри словно огнем обожгло и губы сохнут от волнения, а ну как узнают Костоламовы чей Анфим сын.
Утром они засобирались на ярморку, нужно было место занять, да товар разложить так, чтобы долго на ней не торчать. Угрюмый с утра Савин покрикивал, Любава спешила, всё никак не попадая в рукава нарядной телогреи. Тихо позванивали монисто на её шее, голову украшал нарядный платок. Торговать муж планировал сам, а жена, как украшение, должна была рядом стоять.
-Клювом там особенно не щелкай, -учил он Любаву, направляя лошадь в центр села, -гляди по сторонам, люд здесь разный, того и гляди обокрадут или чего похуже сделают.
-Матушка велела снадобье купить, да и невестки гостинцы заказали, - тихо сказала Любава, поправляя на сыне шапку.
-Как отторгуемся, так и купишь всё, а пока стонать не моги, одна пчела не много мёда натаскает. Для семьи стараюся и ты подмогни! –буркнул мкж.
В это раннее время торговая площадь была ещё пуста. Только-только подтягивались сюда торговцы со всей округи, раскладывали свой товар на специальные помосты и землю, покрасивше укладывали на своих телегах. Серенький день занимался неспешно, орошая всё вокруг мелким, противным дождём, от которого мигом намокала одежда. Подошедший вскоре народ болтался от торговца к торговцу Савин отчаянно торговался, а Любава и Анфим послушно сидели рядом ожидая, когда всё закончится.
-На-ко, Анфимушка, пирожка, -Любава сунула сыну выпечку и глядя на его грустное личико тихо вздохнула, не таким представлял себе поездку мальчик. Ему хотелось пройти по рядам, поглядеть на то, как ловко торговцы переманивают покупателей, нахваливая свой товар, как рубит на огромном пне мясо большой мужик и как рвут из пасти куски друг у друга местные собаки.
Он умоляюще посмотрел на отца и наткнувшись на его суровый взгляд подал ему очередной короб, который только что купила красивая женщина, пришедшая на рынок со своим мужем. Жалостливая Любава не выдержала и рискуя нарваться на мужнин окрик всё же выпросилась пройтись с сыном по торговым рядам.
-Ерунду разную не бери, - буркнул Савин и не думая подавать ей деньги, -снадобье для матушки купите и назад сразу же идите, -он махнул им в сторону торговых рядов и улыбнулся очередному покупателю. Любава и Анфим поспешили тут же уйти, опасаясь, что он передумает.
Мальчонка, вцепившись в материнскую руку с восторгом рассматривал всё, что происходило вокруг и даже немного испугался, когда нищенка, просившая подаяние в проходе и сидевшая прямо на земле, внезапно схватила Любаву за край душегреи. Милостыня –богоугодное дело, но тут нужно быть крайне осторожным, ведь нередко с нею люди передавали и свою порчу, достаточно сказать всего лишь три слова и тот, кто подавал подояние отойдет с ней.
-Даю лишь дань, а своё оставляю себе! –шепнула Любава, подавая монетку нищенке, старой, седой, с обезображенными шрамами лицом, но с такими неуловимо знакомыми глазами.
-Любава! –радостно окликнула её Меремея, подруга юности, шедшая от соседнего прилавка, -и вы здесь! – сказала она, обнимая её.
-А мой-то всё торгует! –с гордостью сказала она, -словно все Кокушки собрался продать! Сама Меремея жила вполне счастливо, имея на тот момент четверо деток, которых рожала один за другим, одинаковых, словно горошины в стручке. Особо долго болтать им не приходилось, всё же обе при доме и хозяйстве, но иногда, после службы они всё же болтали, как в ранешные времена, делясь друг с другом маленькими радостями.
-Да и Бог с ним, мужем моим, идём воон туда,- Меремея показала на дальний ряд, -там такие ткани красивые продают, говорят, что из самого Санкт-Петербурга купец приехал!
-Обождите –ка, красавицы, -остановил женщин, хотевших сделать первый шаг, скрипучий голос позади них. Анфим тут же спрятался за мать, поблескивая любопытными глазенками на нищенку, просившую милостыню на ярмарке.
-Вы, стало быть из Кокушек? –спросила старуха, пристально рассматривая Любаву. От её взгляда той стало внезапно холодно, словно мало ей было дождя, внезапно хлынувшего на них.
-А вам какое дело? –сердито ответила ей Маремея, увлекая подругу за собой, -милостыню вы получили, чего ещё надо?
-А ты стало быть Любава? –спросила старуха замершую на месте женщину, которой вдруг показался знакомым её голос.
-Плохо Трофим тебя воспитал, раз ты уважения к старым людям не высказываешь! –отрезала старуха.
-Нет, вы только поглядите на неё! –возмутилась Маремея, -как тут уважать, когда вы…, но Любава остановила её, покачав головой и приложив палец к губам.
-Кто вы? –дрожащим голосом спросила она, уже зная ответ старухи.
- Секлетинья я, мать твоя - ответила та и женщина покачнулась на ногах, словно получила кулаком под дых. Анфим, чувствуя её состояние тут же разревелся, как маленький и подруга матери отвела его в сторону, чтобы успокоить и дать возможность поговорить.
Когда Григория и Секлетинью забрала воинская команда она уже и не чаяла вновь увидеть родные места. Полная злобы на Трофима, разрушившего их с мужем мечты на царство небесное женщина даже не поняла поначалу что произошло. С ними не церемонились и надев на ноги кандалы вели в Тобольск, где ждал их суд воеводы и суровое наказание.
Секлетинья покорно приняла испытание и чувствуя внутреннюю пустоту просто шагала полевыми дорогами, не думая о прошлом и не гадая, что ждёт её в будущем. Отдавшись во власть старца Пимена, женщина только и думала о том, чтобы её душа и души близких оказались в царстве небесном, подальше от грязного, греховного мира.
Незавидна была бы её дальнейшая жизнь на каторге, но по дороге в Тобольск воинская команда подверглась нападению в одном из сёл, через которое их вели и им с Григорием удалось сбежать в поднявшейся суматохе.
Пути назад, домой, у них не было и принялись они скитаться от села к селу, в надежде пристать к какому-нибудь толку. Тяжела и неприглядна жизнь беглецов. Григорий вскоре заболел и умер, а Секлетинья так и не нашла своего места в этом мире, скитаясь и нищенствуя быстро превратилась в старуху, у которой не было даже места, где она могла бы спокойно покинуть этот бренный мир.