Кукушки. Глава 16
Сердитая Пелагея, она не любила все эти бесовские кокушинские обряды, разом выгнала всех из бани, оставшись с Любавой наедине. Роженица была без сознания, и вековуха нахмурилась, худо дело.
Несмотря на то, что повитухами становились обычно замужние и рожавшие бабы, в Кокушках эта роль была уготована для неё. Странная, нелюдимая, но знавшая секреты врачевания, Пелагея безропотно принимала роды, снискав уважение среди односельчанок.
Она подошла к Любаве и промокнула тряпкой мокрый лоб, смочив ей же спекшиеся губы отваром трав. Роженица была неподвижна, и Пелагея приложилась ухом к её животу, чтобы услышать сердце дитя. А после начала хлестать Любаву по щекам, чтобы привести её в чувство.
-Постарайся, милая, -ласково сказала она ей, когда та очнулась и невидящими глазами уставилась на неё, -недолго осталось, рядом уже дитя, тужься, а я помогать стану. Вокруг Любавы всё было словно в тумане, в глазах мутно и бесконечная боль не давала покоя, но даже в таком состоянии она узнала Пелагею и заметила её округлившийся живот под сарафаном. Она даже попыталась сесть, опираясь на свои слабые руки, желая рассмотреть её живот получше.
-Встала? –обрадовалась повитуха, -вот и славно, вот и хорошо, сядь-ка на корточки, рожать станем.
-Я смотрю ты тоже на сносях? –прохрипела Любава, самостоятельно сползая с полатей, -времени с мужем не теряли, -сказала она, приподнимая сарафан, приседая.
-Какое диво? Чай я при муже теперича, а ты, милая моя не об том думаешь, -тужься, да без разговоров, а я твоё дитя принимать стану. Но ребенок не спешил появляться на этот свет и Любава то снова ложилась на полати, то приседала, мучаясь так несколько часов пока, ближе к полудням не родила сына. Обессиленная она спала на полатях, когда довольная Авдотья рассчитывалась с повитухой, подала той нижнюю рубаху и мыло в качестве подарка.
-Присматривайте за ней, -приказала Пелагея Авдотье и добавила:
-Господа нашего молите, здоровый парень родился, шустрый, а я уж наведаюсь завтра, попроведаю роженицу.
Несколько дней Любава вместе с сыном будет жить в бане, принимая в ней же гостей женщин, но только тех, кто уже рожал. По обычаю, будут они приносить роженице угощение: пельмени, блины, оладьи, шаньги и пироги, обязательно с рыбой и сладкие. Гостинцы готовили как на праздник, тем самым хотели не только порадовать роженицу, но и оказать помощь семье.
Вернувшаяся домой Пелагея застала мужа на печи. Тот, подпаиваемый её особыми травками ярого стремления делать что-то по хозяйству не проявлял, был вечно зол и угрюм.
-К кому вызывали? –равнодушно спросил он и заметно встрепенулся, услышав имя Любавы.
-Кем разродилась? -спросил он, следя за своей интонацией, но от внимательной Пелагии спрятаться не удалось, она удивленно смотрела на него, ведь раньше интереса к её деятельности он не проявлял.
-Мальчик, - чуть помолчав ответила она, устало присаживаясь на скамью возле печи, - красивый, здоровый сын у Савина родился.
Феофан спустил культяпки с печи, неуклюже сполз на пол, лихорадочно придумывая, как расспросить о здоровье роженицы, но Пелагея ему сама в этом помогла. Она, словно почувствовав в Любаве скрытую угрозу себе тихо сказала:
-Не сможет жена Савина больше рожать, этот ребенок единственным останется, не даст ей жизни свекруха, ведь в Кокушках испокон веков много детей рожают.
-Пойду, до ветру схожу, -ответил ей Феофан, обматывая ноги онучами и надевая лапти. Он вышел, прихватив с деревянного крючка, у двери, старый зипун, несть как попавший к Пелагее. Возле стайки Феофан остановился и посмотрев по сторонам, не видит ли кто изо всех сил ударил кулаком по деревянной стене.
Первое время после венчания, о котором он мало что помнил, боль долго точила его изнутри. Разводы в Кокушках были возможны лишь в том случае, если в семье не случилось дитя. Во всех остальных, пары жили до самой смерти. Привыкали, обживались с нелюбимыми, обзаводились хозяйством, детьми и тогда жизнь с ними становилась привычкой.
Хоть и находился он несколько месяцев словно в сумраке каком, но о любимой помнил и даже пытался несколько раз подловить, карауля у двора Костоламовых, но странная слабость и нега делали его полным тетёхой, и он осел дома, на печи, позволяя Пелагее крутиться и содержать его. Тяжела жизнь калеки в селе, работы не найдёшь, кто возьмёт такого в поле, а тем более в мужья? Побираться остается, просить милостыню.
Но и тут Феофану свезло, встретилась на его пути ещё одна одинокая душа- Пелагея. Она хоть и неказиста, а ремесло в руках имеется, повитух всегда уважали. Каждая роженица к празднику гостинец приносила, задабривала, так что худо-бедно, но жили. Савин против него –богатей, при избе и хозяйстве, Любава за таким, как за крепким деревом, что стоит и любую бурю выдержать сможет.
Пока ждал он встречи с любимой, Пелагея окружила его лаской и заботой, а уж как обвенчались и ложе разделила. Пригляделся к ней Феофан, притерпелся, а куда деваться, когда Любава дальше своего двора и молельни никуда не ходит. Лежа длинными ночами на печи мучился сомнениями, не его ли дитя она под сердцем носит, да и смирился со временем, тем более сказала ему Пелагея, что понесла.
Осел подле неё, остепенился, но сердце нет-нет да кололо, как вспоминал жаркие губы и руки Любавы, горячий шёпот, капельки пота на лбу и словно дыхание пресекается, дыху не хватает.
-Идёшь в избу али столбом стоять останешься? –позвала его Пелагея, не усидевшая дома и вышедшая вслед за ним.
-Иду, -коротко отозвался Феофан, шагая к крыльцу.
Шесть дней в бане пролетели для Любавы незаметно. Приходившая Пелагея молча осматривала женщину и оставляла на лавке в глиняной крынке новые отвары. Савин до сего времени сына не видел, мужчины до сих пор не допускались в помещение и более того, Авдотья делала всё, чтобы всё было по уму, и нечистая сила не навела на малыша порчу и не подменила на «чертёнка».
Она читала заговоры и поила невестку специально приготовленной водой, при изготовлении которой использовала березовые угли.
-Ты дитя выше глаз не подымай, -учила она Любаву, -а как купать станешь-молчи! Та совсем соглашалась, будучи слабой ещё после родов.
-До года ногти и волосы дитю стричь не станем, -продолжала разговор Авдотья, -хорошо, что сыном опросталась, мы, бабы, с рождения нечистые. Помню, как-то мышь в колодец упала, так Перфилий специальную молитву прочел, да сорок ведер воды из него вылил, а вот если, не приведи Господь, скажем, упала бы девочка, то его закопали бы и никогда больше пользоваться им не стали.
Или вот за праздничным столом закапризничает младенчик мужского пола, то его можно передать через стол, а девочку ни в коем случае передавать нельзя-только вокруг. Эх-ма, вот такая у нас, баб судьбинушка, ничего не поделаешь, -разглагольствовала Авдотья.
На восьмой день Любаве было разрешено покинуть баню для крещения сына. Только после этого обряда женщина снова становилась «чистой» и могла есть за общим столом и готовить еду. Обряд проводил Осип, в молельном доме. Имя ребенку -Анфин было выбрано по святцам.
Надо заметить, что имя для мальчика в Кокушках выбиралось в пределах восьми дней после даты рождения, а имя для девочки — в пределах восьми дней до и восьми дней после появления на свет (говорили, что девочки — «попрыгуньи»). Кроме того, далее, в течение всей жизни, праздновали только день именин (день ангела), а не день рождения, причем день рождения и день именин чаще всего не совпадали.
Крещение началось рано утром. Савин с отцом и братьями принесли для купели холодную воду прямо из речки Бешкильки, ибо крестить можно было только в проточной и только в том случае, если носившие её весь путь молчали. Там же, на реке, выполоскали простынь, скатерть, на которых стояла купель для крещения.
После того, как обряд завершается, воду следовало вылить в тайное место, туда, куда люди не ходят, и поганые кошки, и собаки, например, в заброшенный колодец. На край купели повесили медный ковш с длинной ручкой, им черпали из неё воду, чтобы определить температуру, трогать воду рукой в купели никому, кроме наставника, не разрешалось.
Во время обряда Любаву и Савина в молельню не пустили, во время крещения ребенка родителям присутствовать было нельзя, а если кто не выдержит и к ребенку подойдёт в тот момент, то того тут же разведут.
Перед началом крещения Осип вымыл руки и положил начало обряду. Сначала он затеплил свечу на божнице, затем разжёг кадило и прошелся перед иконами, кадя их и подарки, принесенные для младенца его крестными. Затем встал слева от купели, остальные присутствующие –справа.
Все стояли на половике, ибо касаться ногой не покрытой части пола считалось плохой приметой, она предвещала младенцу бедность в будущем. Осип прочел молитву, еще раз прокадил младенца и трижды, крестообразно осветил воду в купели, обходя её с восточной стороны, по ходу солнца. Малыша трижды опустили в воду, прикрывая ему пальцами нос и уши.
Крестные следили, чтобы при крещении младенец хлебнул немного освященной воды. После этого Осип передал его им лицом вниз, чтобы из носа его и рта вытекла попавшая вода и тут же омыл свои руки водой из ковша, чтобы очиститься от грязи «нехристя». Затем он трижды прочел псалом, осенил нательным крестом мальчика и передал его крестным.
Они надели на Анфина крест, поясок и белую крестильную рубашку, которую три дня не будут снимать, потому что купать ребёнка в эти дни было нельзя. Крестными назначили брата Савина и сестру Любавы, теперь они должны были отвечать за своего крестника перед Богом и общиной, а в случае смерти родителей — заменить их.
После службы Авдотья с поклонами пригласила всех на крестильный обед. Накануне крещения она с невестками готовила угощение и пекла хлеб. За столом распоряжался Перфилий, зорко следивший за тем, чтобы у каждого было что есть. Спиртного в доме не водилось, зато в достатке было квасу. Любаву с почестями усадили рядом с мужем, теперь она была «чистой» и могла есть за общим столом.
Женщина всё ещё недомогала, к горлу подступала тошнота и болела грудь, но встать изо стола она не могла. держа в руках сына она молча терпела, когда закончится обед. Впрочем, он не задержался, Осип, присутствующий здесь же встал и призвал всех к молитве за здравие младенца и матери.
Вечером в своей избе, уложив сына в люльку, которая досталась им от старших невесток, она долго смотрела на храпящего на скамье мужа, понимая, что это её печаль на всю оставшуюся жизнь.
Его рыжая бороденка всё так же не желала расти, скудная, с проплешинами лишь вызывала смех и сам он так и остался ей ненавистным и нелюбимым. Она качнула люльку в которой спал её малыш, на голове которого пробивались черные волоски.
В положенный срок Пелагея родила дочь, крещенную именем Епифарья и тихая, спокойная жизнь, в Кокушках продолжилась.