Она, не отрываясь, смотрела мне в глаза, а потом встала, заставив меня тоже встать на ноги, положила руки на плечи, как во время танца и приблизила свои губы к моим.
– С днём рождения, Паша, – шепнула она.
Я вновь слился с ней губами, как она научила. Глубоко. Протяжно. Сочно. Мы тёрлись друг об друга, я гладил её крутые и упругие ягодицы, даже осмелился тронуть грудь, затянутую в лифчик. Яшка не сопротивлялась. При этом мой прежний хулиган вёл себя достойно, не позволяя себе вольностей. Лишь, когда я, осмелев, полез рукой под блузку, Яшка оторвалась от моих губ, открыла глаза и мягко отстранила мою руку.
– Пошли к ребятам, а то они заждались там, – слегка запыхавшись, сказала она.
– Прости меня, Яшка, напозволял себе.
– Да, ладно тебе. Всё в порядке, – теперь она так тепло улыбалась, говоря эти слова.
– Я люблю тебя. Идём к ребятам.
– Я тебя тоже люблю, Паша. Пошли.
Открыв кухонную дверь, до слуха не донеслось музыки, а большая комната, где мы все праздновали, оказалась закрыта. Я открыл дверь, и в полумраке сразу увидел экран телевизора, а на нём знакомый немецкий фильм. Лёха, гад, притащил всё-таки кассету и, пользуясь моим отсутствием, поставил похабщину для всех. Я резко вдарил по выключателю света, и ребята начали щуриться. Девчонки сидели кучкой растерянно-пунцовые, а парни глупо улыбались.
– Лёха, сволочь! – заорал я. – Ты совсем обалдел такое ставить?! А ну, вырубай сейчас же!
– Да, ладно, – развязно ответил тот, – здесь маленьких нет.
– Я сказал, вырубай! Где пульт от видика?
Я подскочил к телевизору и щёлкнул кнопкой включения, а затем нажал на «eject» на видике.
– Забирай свою пошлятину! – я кинул ему кассету. – И убирайся отсюда!
– Ой, ой, ой, посмотрите на него! Святоша какой! Сам-то смотрел с нами не отрываясь эту кассету, а теперь перед Янкой хорохорится.
– Ты что несёшь, сволочь?
– А что? Сами, поди, трахались там, в ванной, а нам и посмотреть ничего подобного нельзя уже?
– Ну, гад…, – сквозь зубы процедил я и бросился на него.
Я успел сильно ударить его по скуле. Лёха был не так прост и смог крепко заехать мне в нос. Я ответил тем же. Мы сцепились, но нас быстро разняли Мишка и Яшка. Она такая сильная, оказывается.
– Ты просто дурак, Лёша, – повторила Яшка.
Мишка выпроводил Лёху из квартиры, а Яшка подошла ко мне с платком, чтобы вытереть кровь из моего носа. Лёха здорово мне врезал, но я совершенно не чувствовал боли. Вообще. С тех пор с Лёхой мы не дружили, даже не общались никак. День рождения был испорчен, и ребята потянулись на выход. Яшка осталась наедине со мной, когда все ушли, и помогла навести порядок в квартире. Сама помыла посуду и подмела пол в комнате, словно хозяйка.
– То, что сегодня между нами произошло, – начала вдруг она говорить очень нежно и вкрадчиво, – не означает, что я вот так запросто лягу с тобой в постель. Не пытайся меня соблазнить или ещё как-то заставить спать с тобой. Я тебя люблю, но это ещё рано. Понял?
– Понял, – растерянно проговорил я, – ну, а целоваться и обниматься будем?
– Это да, мне самой очень понравилось. Поверь, я ни с кем ещё… Даже не целовалась никогда. Веришь?
– Верю, – простодушно ответил я.
– Просто я многое, почти всё знаю о физиологии половых отношений из специальных книг, а вот почувствовала твой… ну, этот… какой он твёрдый… первый раз. И мне очень понравилось. Поэтому, пока просто будем целоваться. Хорошо?
Такие откровения фактически взрослой девушки меня очень и обрадовали, и огорчили. Я-то уже нарисовал себе, как мы с Яшкой зажжём…
До самой весны мы не заходили дальше не слишком частых жарких поцелуев и объятий. Я тискал Яшку всю и везде, но только в одежде. Уже знал, как у неё становиться жарко там, между бёдер, куда ходила моя ладонь, но лишь поверх колготок, под которыми были ещё и трусики. Как же она начинала млеть от этих моих прикосновений! Однако весьма быстро она отводила мою руку с её интимного жара. Всё шло к какой-то развязке. Она сама поговаривала, что, если мы не станем жить вместе, в смысле постели, то непременно расстанемся. Меня очень обижали такие речи, ведь я уже планировал прожить с ней всю жизнь. Глупо? В шестнадцать – нет!
В середине апреля, когда радующееся солнышко чаще одаривала своим теплом нас, Яшка вдруг как-то заметно погрустнела. Попытавшись допытаться о причинах изменения настроения моей любимой девушки, я принялся расспрашивать, но издалека, как бы невзначай. Она быстро поняла, что отнекаться не получиться.
– Понимаешь, Паша, – сразу, взяв «быка за рога», начала объяснение Яшка, – я всё-таки решила поступать в медицинский, а наш исторический класс мне не подойдёт. Не так далеко в одной школе набирают с сентября десятый медицинский класс, я туда уже прошла собеседование. Ездить только теперь придётся на автобусе минут сорок.
– Ну, и молодец! – поддержал её я. – Я-то думал, что-то страшное. Мы же не расстаёмся. Будем встречаться.
– Конечно, будем, – сказала она с налётом грусти.
Мне тоже было не до веселья, но сентябрь ещё далеко. Я так ей и сказал, а потом принялся целовать и шутить, вызвав её улыбку и смех. Однако между нами повис словно Дамоклов меч какого-то напряжения. Наши отношения оставались без развития уже долгое время. Мы иногда откровенно говорили на тему сексуальных отношений, но Яшка говорила, что ей ещё рано. Я уважал её желание, но люто страдал, особо от того, что видел, как страдает она. К тому времени я смог почитать несколько тематических книг про секс, появившихся в нашей стране. У меня многое прояснилось в голове в теоретическом плане. После известия о переходе Яшки в другую школу то самое напряжение между нами усиленно потребовало исхода.
Это и произошло в конце апреля, буквально накануне майских праздников. Яшка решила научить меня готовить настоящий кубанский борщ, который я обожал, когда меня изредка угощали у неё дома. Мои родители снова ушли на сутки, и мы с Яшкой после школы пошли ко мне. Все продукты заранее куплены, а мать была приятно удивлена, когда узнала о моём стремлении готовить борщ. Родители очень полюбили Яшку за открытый и честный характер, да много за что. Они мне даже откровенно сказали, что были бы рады, если мы потом поженимся. Мать говорила, что я стал значительно умнее и лучше. Разве?
И вот мы возле плиты, на которой пыхтит кастрюля с борщом. Яшка в прямой синей школьной юбке и белоснежной блузке ничего не делала сама, а лишь учила меня. Меж пуговиц блузки иной раз виднелся край белого лифчика и матовая кожа округлой груди. Я нарочито подглядывал туда, а потом смотрел ей в глаза.
– Пашка, – внешне строго, но с шутливым оттенком сказала она, – куда ты всё смотришь?
– Да, так…
– Не отвлекайся, а то напортачишь.
– А не стой такая сногсшибательно красивая рядом, – усмехнулся я и снова заглянул в щелку блузки.
– Открывай-ка банку томатной пасты, шутник! – весело прикрикнула она, показав две ямочки на щеках.
– Ага.
Я отвернулся и отошёл к столу, взял консервную банку томатной пасты, быстро вскрыл, и с жестянкой в руке повернулся к Яшке, поднимая банку над собой – мне показалось, что там ко дну что-то прилипло. Я не успел рассмотреть дно банки, потому-то заметил иное. Моя красавица-казачка стояла на расстоянии вытянутой руки от меня. Её блузка была полностью расстегнута до пояса и стянута с одного плеча, полностью открыв моему взору кружевной лифчик.
– Ты на это хотел посмотреть? – её тон почему-то вдруг изменился и приобрёл оттенки жгучей соблазнительницы, эдакой роковой распутницы.
Меня словно ударило током. Я не успел ничего даже вякнуть. Банка непостижимым образом выскользнула у меня из пальцев с высоты почти двух метров. В следующий миг нас с Яшкой окатил снизу мощный красный томатный салют. Почти все четыреста пятьдесят граммов пасты оказались на нас. Вопреки ожиданиям, Яшка не закричала, а захохотала, причём так заразительно, что я тоже загоготал. Томатная паста была везде. На полу, на мебели, на плите и кастрюле, а, самое главное, на её юбке, на ногах без колготок, на блузке, на лифчике и то, что он поддерживал, на лице и в волосах. Я сам, видимо, выглядел не лучше. Яшка, смеясь, успела выключить газ под кастрюлей, и вдруг подошла ближе и начала слизывать с моего лица томатную пасту. Я улучил момент и, наклонившись, слизнул пасту чуть выше заляпанного кружева. Её руки принялись остервенело снимать с меня футболку, а я покончил с её блузкой, теперь валяющейся на заляпанном полу. Она справлялась с моими брюками, а я пытался понять, как устроена застёжка лифчика на спине моей казачки.
– Постой! – внезапно остановилась она, чуть запыхавшись. – Что мы оба делаем?
– То, что давно мы оба очень хотим, – пыхтя от дикого вожделения еле проговорил я.
– Пошли в ванную, надо умыться.
Она схватила меня за руку и, как показалось мне, буквально потащила в ванную комнату. Успев лишь скинуть тапки, мы прямо в запачканных остатках одежды залезли в ванную. Я быстро включил душ, а она кинулась меня целовать ещё жарче, чем когда бы то ни было прежде, освобождаясь от лишнего на нас обоих… Но в ванной ничего не произошло, мы просто целовались и отмывались от томатной пасты. Яшка держала дистанцию, а я не смел настаивать, сгорая от нетерпения, любуясь ею в истином виде. И вдруг она спросила:
– Хочешь продолжить? Здесь неудобно, пошли к тебе в комнату.
Я опешил. Мы быстро вытерли друг друга полотенцами.
– Пошли к тебе в кровать, – повторила Яшка.
– Не пойдём, – возразил я, всей душой радуясь, что вот теперь-то всё, так долгожданное, и произойдёт, – а я отнесу тебя.
Я проворно подхватил Яшку на руки, хоть она была и тяжеловата для меня. Сил хоть отбавляй! Она обвила мою шею руками, приятно целуя возле уха. Толкнул дверь и без труда вынес свою Данаю в коридор.
– Погоди, Пашка, я заберу кое-что из сумки.
Я поднёс её к вешалке, она открыла свою сумку и что-то зажала в руке. Трепеща в предвкушении главного события наших отношений и не замечая объективной тяжести своей Данаи, я смог ногой сорвать покрывало со своей тахты и нежно уложил свою красавицу на неё. Яшка откинула край одеяла и просто легла на мою простыню в полосочку. Внимательно посмотрев на меня, Яшка открыла ладонь и показала мне маленькую блестящую упаковку.
– Мы с тобой это как-то уже обсуждали. Помнишь?
– Помню, а откуда он у тебя?
– Свистнула у родителей, поцелуй меня снова.
Я, уже зная, как, принялся гладить и целовать Яшку абсолютно везде. Мягкая, одновременно упругая и жаркая её кожа будоражила меня так, что гудящий вихрь вожделения приятно кружил голову. Когда же наступил самый отвественный момент, моя казачка посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде я читал её безумное желание стать женщиной.
– Не останавливайся, я потерплю, ну, давай, – шепнула она.
Яшка застонала, причём именно от боли. Я остановился и растерялся.
– Ну, что ты, давай, смелее! – даже в её голосе чувствовалась боль.
У Яшки навернулись в глазах слёзы… И тут я сдался, прекратив что бы то ни было делать.
– Ну, давай, давай, что же ты! – Яшка заплакала, и слёзы покатились по обоим её вискам.
Это окончательно добило меня. Мне стало так жалко Яшку, настолько жалко, что больно защемило сердце, а в горле появилась горечь.
– Прости меня, Яшка, – зашептал я, – ради бога прости меня, что сделал тебе больно.
– Я же тебе отдала всю себя, – содрогаясь рыданиями, выдавила она.
– Прости, я не могу делать тебе больно, просто не могу, пойми меня. Может, попробуем в следующий раз?
Она привычно уже пристально посмотрела мне в глаза, но теперь совершенно иным взглядом. В нём не было ни обиды, ни злости, ни агрессии, но в них не было больше любви. Где-то в глубине подсознания вонзился нож: «Она меня разлюбила!»
Не поверив в эту смутную догадку, я быстро сказал:
– Яшка, прошу тебя, не расстраивайся, мы же любим друг друга. Всё ещё будет у нас с тобой.
Слёзы остановились. Она выскользнула из-под меня, а я не стал ей препятствовать. На моей простыне, прямо под тем местом, где я тщетно пытался преодолеть её весьма крепкую первородную преграду, алело кровавое пятно. Возможно, у страха глаза велики, но тогда мне показалось, что крови было очень много.
– Я в ванную, – несколько отрешённо сказала Яшка, равнодушно заметив внушительное пятно своей крови, – ко мне не входи.
Мне не почудилось – она слишком резко вышла из моей комнаты. Вдруг, словно выйдя из оцепенения, я бросился вдогонку за Яшкой, но она уже заперлась в ванной. Я тщетно звал её и умолял впустить меня и простить. Ответом мне был лишь шум душа и плеск воды от движений Яшки. Душ замолк, и весьма быстро девушка вышла по-прежнему нагая из ванной, держа кучей свою мокрую одежду. Очень мило, но совсем по-иному, она улыбнулась мне и попросила утюг. Я всё ей дал и наскоро переоделся.
Яшка молча, что-то серьёзно обдумывая сушила утюгом свою одежду. Я подошёл к ней и нежно обнял, погладив по сырой голове.
– Прости меня, – повторил я.
– Да, ничего страшного, Паша, – обернулась она, мягко отстранившись от моих объятий, с улыбкой сказала она, – всё нормально.
Это «всё нормально» оказалось, словно приговор, будто тот Дамоклов меч рассёк меж нами невидимую связь, не оставив никаких шансов.
Потом она принялась без умолку говорить о недоваренном борще. Заставила меня сходить и подключить газ под кастрюлей. Надев явно сыроватые трусики и лифчик, она самолично, как заправская хозяйка, доварила борщ, задорно болтая об особенностях кубанской кухни. Как ни в чём не бывало! Но она всё реже смотрела мне в глаза, порой, вовсе избегая встречаться взглядами. Затем она оделась, весело заметив, что уже тепло на улице, поэтому досохнет там, и направилась на выход. Я заспешил её проводить, надевая кроссовки.
– Паша, не нужно меня провожать, – сказала она, мило улыбаясь.
– Почему?
– Потому что мы должны расстаться.
– Расстаться?!! – воскликнул я.
У меня внутри всё оборвалось. Как так? Почему? Она так обиделась? Или дело во мне? Наверное, во мне! Я неумеха, пацан и мальчишка! А ещё захотел стать мужчиной! Слюнтяй и слабак!!!
Пока во мне вихрем неслись подобные мысли, на глазах предательски наворачивались слёзы.
– Паша, – она подошла ближе и, словно старшая сестра, ласково заговорила, – ты ни в чём не виноват, ты очень славный, ты добрый и ласковый, ты замечательный, но мне нужен другой. Ты найдёшь ещё себе девушку, с которой у вас всё получиться, и вы будете счастливы. Я знаю. Но мы не сможем быть вместе, мы с тобой слишком разные. Между нами были лишь инстинкты, а не любовь. Понимаешь?
Ни черта я тогда не понимал! Она выскочила из моей постели, так толком и не став моей девушкой. Как это можно было понимать? Разве между нами была не любовь? По моим первым сильным искренним чувствам был нанесён сокрушительный удар. Я на самом деле не знал, как дальше жить.
Отстирал простынь и просушил утюгом. Нашёл на тахте упаковку с презервативом и зло засунул её подальше на стеллаж за книги. Затем долго, словно во сне отмывал тахту и также сушил утюгом. С неделю потом спал в сырой постели. Я, разумеется, ничего не рассказал родителям, но они всё равно заметили неладное со мной.
Я совсем не помню, как прошло время, оставшееся до конца учебного года. Вспоминаю лишь тупую боль в сердце, переходящую в кинжальную, когда видел Яшку. Она всё также была приветлива, общительна, весела со мной, но абсолютно так, как и со всеми остальными одноклассниками. Будто бы между нами вообще ничего никогда и не происходило. От этого я страдал ещё больше, а все мои попытки возобновить отношения сводились Яшкой моментально к нулю. Она начинала сразу обсуждать со мной какую-нибудь совершенно незначимую отвлечённую тему, вообще не замечая моих важных слов. Сначала мне казалось, что она также страдает и прячется под искусной маской, но к последнему звонку я окончательно осознал, что потерял её навсегда.
– Прощай, Паша, не пытайся искать со мной встреч, их не будет, – сказала она после церемонии закрытия учебного года, – и не держи на меня зла, ты очень славный, но мы просто разные, а какой-то девушке повезёт с тобой, очень повезёт.
Она коротко чмокнула меня в лоб, на прощание одарила меня своей сумасшедшей крупно-жемчужной улыбкой с ямочками на щеках и быстро ушла, даже не обернувшись. Я стоял один в этом мире, не слыша шуток Мишки, гвалта ребят вокруг, и хотел только одного. Хотел умереть прямо там. Нет, не для того, чтобы заставить вернуться ко мне Яшку – это было бессмысленно.
Потом мучительные дни полузабытья. Мой друг Мишка часто бывал у меня, что-то говорил, уговаривал – ничего не помню! Разговаривали и папа с мамой, а я, как это модно теперь определять, впал в жёсткую депрессию. Оказывается, мама даже ходила к Яшке, чтобы выяснить, что же произошло. Та ей честно во всём призналась, при этом не сказав своей матери. Моя мама, видимо, как женщина поняла Яшку, хоть и не приняла, как любящая мать, её поступка.
В середине июня одним вечером я зачем-то достал свой фотоальбом только с фотографиями Яшки. Я специально его собирал. Глядя на свою красавицу-казачку, на наш первый поцелуй в губы на моём дне рождения, я вдруг понял, что откровенно плачу. Как ребёнок. Как девчонка! И тут я сорвался. Завыв волком, я схватил тематический альбом и принялся его остервенело рвать в клочья. Я размётывал буквально в лохмотья все изображения Яшки, бил альбом об пол и вновь рвал. Изодрав не только бумагу с лавсаном, но и поранив изрядно пальцы, я собрал в охапку окровавленные обрывки фотографий и полетел на кухню, намереваясь всё сжечь на плите. Это была самая настоящая истерика, вовсе недостойная мужчины. Поэтому-то она меня и бросила! Я слюнтяй! Я слабак! Я баба! Осознание этого приводило меня в иступлённое бешенство. Всё сгорело. В кухне смрад. Сквозь пелену слёз я увидел голубой цветок конфорки, и вдруг меня обожгло спасительной мыслью. Я медленно закрыл вентиль, а потом снова его открыл, но не чиркнул спичкой…
Слава богу, вовремя пришли родители. Они быстро осознали, что к чему. Помню только, как бился в материнских объятиях и кричал, что не хочу жить, что я ничтожество и никогда не стану настоящим мужчиной, что я слизняк. Потом укол в плечо – отец дал убойную дозу успокоительного. И забытье…
Автор: Сергей Орст
Подписываясь на канал и ставя отметку «Нравится», Вы помогаете авторам.