— Галя, ты серьезно?! — я почти кричу, сжимая телефон так, что пальцы белеют. Голос дрожит, а в горле ком — не то от злости, не то от обиды. — Это что, теперь мои проблемы?!
На том конце провода тишина. Долгая, вязкая, как смола. Потом слышу её сопение — знакомое, с детства, когда она вот-вот начнёт юлить.
— Ну, Тань… Ты же понимаешь, у меня выхода не было, — голос Гали мягкий, почти ласковый, но от этого только хуже. — Они бы меня в угол загнали. А у тебя… у тебя же всё налажено, работа, муж…
— Налажено?! — я перебиваю, швыряя сумку на диван. Сумка падает, из неё выкатывается кошелёк, раскрывается, и мелочь звенит по полу — как будто жизнь моя сейчас, рассыпается по кусочкам. — У меня налажено, а у тебя что, пустыня?! Ты на меня все свои долги повесила, Галя! Полмиллиона! Ты хоть понимаешь, что это для меня значит?!
Она молчит. Я слышу, как где-то у неё на фоне хлопает дверь, звякает посуда — наверное, опять у сестры прячется, пока я тут с ума схожу.
А я стою посреди своей маленькой гостиной, смотрю на потёртый ковёр, на фотографии в рамочках — мы с Максимом на свадьбе, дочка в первый класс идёт…
И думаю: как же так вышло, что моя лучшая подруга, почти сестра, вот так меня подставила?
Всё началось три месяца назад.
Галя тогда прибежала ко мне в слезах — глаза красные, тушь размазана, руки трясутся. Села на кухне, чашку с чаем обхватила, как будто это её последняя надежда, и начала рассказывать.
Долги, говорит, набрала. Сначала кредит на машину, потом ещё один — на ремонт квартиры, а потом, как снежный ком, — проценты, просрочки, звонки от коллекторов.
Я слушала, кивала, сердце сжималось — жалко же её. Она ведь всегда была такая… яркая, что ли. В школе все мальчишки за ней бегали, а я — тихая, в уголке, с книжкой. Она меня вытаскивала, защищала, когда дразнили "ботаничкой". И вот теперь — эта Галя, такая сильная, такая уверенная, сидит передо мной и плачет.
— Тань, помоги, — шептала она, глядя на меня своими огромными карими глазами. — Мне только расплатиться надо, я всё верну. Ты же знаешь, я слов на ветер не бросаю.
И я поверила. Ну как не поверить? Двадцать лет дружбы — это не шутка.
Мы вместе через всё прошли: её развод, мои выкидыши, её бесконечные романы, мои слёзы, когда Максим в кризис работу потерял. Она была моей опорой, а я — её. Так я думала.
Дала ей денег — последние, что на отпуск откладывали. Потом ещё подписи свои поставила — "просто формальность", сказала она, "чтоб кредит рефинансировать".
Я даже не вчитывалась — доверяла, как себе. А вчера мне позвонили. Голос в трубке холодный, как лёд:
"Татьяна Сергеевна, вы должны пятьсот сорок тысяч рублей. Срок оплаты — неделя".
Я чуть телефон не уронила. А потом узнала: Галя все свои долги перевела на меня. Подделала документы, подсунула бумаги, а сама — в бега.
— Тань, не кричи, пожалуйста, — её голос в трубке теперь дрожит, но я уже не верю этим ноткам. — Я исправлю всё, клянусь. Просто дай мне время…
— Время?! — я смеюсь, но смех этот горький, рвётся из груди, как кашель. — У меня неделя, Галя! Неделя, чтобы найти полмиллиона! Ты хоть представляешь, что Максим скажет? Что я дочке скажу, когда она спросит, почему мы на море не едем?!
Я замолкаю, прижимаю ладонь ко лбу. В голове карусель — мысли крутятся, сердце колотится. Что делать? Бежать в банк? Искать её? А если она опять начнёт плакать, просить? Может, я сама виновата — слепая, доверчивая дура, которая не видит дальше своего носа?
— Тань, ты же не бросишь меня? — тихо спрашивает она, и в этом вопросе столько страха, что я на секунду теряюсь.
Вижу её перед глазами — худенькую, с растрёпанными тёмными волосами, вечно в ярких платьях, которые она обожала носить, даже когда денег не было. Её привычка грызть ногти, когда нервничает, её смех — громкий, заразительный. И эта её фобия — боязнь одиночества. Сколько раз она мне говорила: "Тань, ты моя единственная, кто меня не бросит". А теперь что?
— Не знаю, Галь, — говорю я наконец, и голос мой звучит устало, почти мертво. — Не знаю, что я сделаю. Но ты… ты меня предала. И это не исправить никаким "временем".
Я кладу трубку, не дожидаясь ответа. Телефон падает на стол с глухим стуком. Тишина в комнате давит, только часы на стене тикают — равнодушно, будто им всё равно.
Я сажусь на диван, подтягиваю колени к груди. Внутри пустота — холодная, как осенний ветер за окном. Смотрю на фотографию: мы с Галей на даче, лет десять назад. Улыбаемся, обнимаемся. Где-то там, за кадром, ещё жила наша дружба — настоящая, тёплая. А теперь… теперь от неё только пепел.
Проходит день.
Я не сплю — ворочаюсь, прокручиваю в голове всё, что было. Максим приходит с работы, смотрит на меня внимательно, хмурится. Он высокий, плечистый, с этими своими руками — грубыми, но такими родными. Молчит, ждёт, пока я сама заговорю. А я не могу. Стыд душит — как сказать, что я нас в долговую яму загнала? Но молчать тоже нельзя.
— Максим, — начинаю я, и голос срывается. — У нас беда.
Он садится рядом, берёт мою руку. Слушает, не перебивает. Лицо каменеет, когда доходит до сути. А потом говорит тихо, но твёрдо:
— Мы справимся, Тань. Вместе. А она… она больше не часть нашей жизни.
И в этот момент я понимаю: он прав. Галя сломала что-то важное, но не всё. У меня есть семья, есть дочь, которая сейчас спит в своей комнате и не знает, что её мама плачет. Есть муж, который не бросит.
Я не иду искать Галю, не звоню ей больше. Пусть прячется, пусть живёт с тем, что она сделала. А я сижу за столом, считаю наши сбережения, думаю, где взять деньги. Это тяжело, это больно, но в груди появляется что-то новое — сила.
Прошло полгода.
Жизнь текла медленно, как река после дождя — вроде бы спокойно, но под поверхностью всё ещё бурлили камни. Мы с Максимом выкарабкались из той ямы, в которую меня столкнула Галя. Брали подработки, отказались от всего лишнего, даже от утреннего кофе в кафе напротив дома — мелочь, а копейка к копейке. Дочка, наша Лизка, не жаловалась, хотя я видела, как она смотрит на витрины с новыми куклами и молчит. Сердце сжималось, но я держалась. Мы держались. Вместе.
Я почти не вспоминала Галю — вычеркнула её, как стираешь карандаш с листа, оставляя только лёгкий след, который со временем бледнеет.
Но в тот день, когда за окном моросил ноябрьский дождь, а я чистила картошку на ужин, в дверь позвонили. Два коротких звонка — резких, будто кто-то торопился. Я вытерла руки о фартук, нахмурилась — Максим ещё не вернулся, а Лизка была у бабушки. Кто это?
Открываю дверь — и вот она. Галя.
Стоит на пороге, мокрая от дождя, волосы прилипли к вискам, в руках потёртый пакет. На ней пальто — когда-то ярко-красное, а теперь выцветшее, с обтрепанными рукавами. Глаза те же — карие, глубокие, но теперь в них что-то новое. Усталость? Стыд? Я не успеваю понять, потому что она начинает говорить.
— Тань, — голос хриплый, будто она долго молчала. — Я… я принесла.
Она суёт мне пакет, почти всовывает в руки. Я машинально беру, открываю — а там пачки денег. Не новые, мятые, перевязанные резинками, как у уличных торговцев. Я смотрю на них, потом на неё, и в голове пустота — ни слов, ни мыслей.
— Это всё, — говорит она, отводя взгляд. — Пятьсот сорок тысяч. С процентами даже. Я… я долго собирала.
— Собирала? — переспрашиваю я, и голос мой звучит чужим, холодным. — Где, Галь? У кого? Или опять чьи-то подписи подсунула?
Она вздрагивает, как от пощёчины, но не отвечает. Просто стоит, смотрит в пол, а капли с её волос падают на коврик в прихожей — маленькие, тёмные пятна. Я сжимаю пакет, чувствую, как бумага шуршит под пальцами, и вдруг внутри что-то лопается — не злость, а что-то другое, тяжёлое, как мокрый песок.
— Заходи, — говорю я наконец. Сама не знаю, зачем. Может, потому что дождь за окном, а она стоит, дрожит. Может, потому что двадцать лет дружбы всё-таки не вычеркнешь до конца.
Она заходит, снимает пальто, вешает на крючок — движения медленные, будто боится что-то сломать. Садится на краешек стула в кухне, руки кладёт на колени. Я ставлю чайник, молчу. Тишина между нами густая, как туман, но я не тороплюсь её разогнать.
— Я уезжала, — начинает она тихо, когда пар от чайника начинает подниматься к потолку. — К сестре в другой город. Работала там… где придётся. Ночью в кафе, днём посуду мыла. Всё, что могла, собирала. Не хотела, Тань, чтоб ты так… чтоб из-за меня.
Я смотрю на неё — худую, осунувшуюся. Губы потрескались, под глазами тени, ногти обгрызены до мяса. И думаю: вот она, Галя, которая всегда была ярче всех, которая смеялась громче всех. А теперь — тень самой себя. И мне не легче от этого. Не радостно. Просто пусто.
— Почему? — спрашиваю я, разливая чай по кружкам. — Почему ты тогда так сделала? Подставила меня, сбежала?
Она поднимает глаза, и я вижу в них слёзы — мелкие, как тот дождь за окном.
— Испугалась, Тань. Долги, звонки, угрозы… Я думала, если на тебя перекину, то выкручусь, а потом верну. А потом… стыдно стало. Не могла к тебе прийти, смотреть в глаза.
Я молчу, кручу ложку в руках. Чай остывает, пар исчезает. А я думаю: что теперь? Она вернула деньги, да. Но вернёт ли это доверие? Ту дружбу, что была? Или между нами навсегда останется трещина — глубокая, как пропасть?
— Максим скоро придёт, — говорю я наконец, вставая. — Останешься? Поговорим втроём.
Она кивает, но я вижу, как её пальцы дрожат, когда она берёт кружку. И я понимаю: она тоже изменилась. Не та Галя, что сбежала, бросив меня разгребать её проблемы. Эта Галя — другая. Усталая, сломленная, но живая. И, может, в этом есть шанс. Не для дружбы, как раньше, — той уже нет. Но для чего-то нового.
Я сажусь напротив, смотрю на неё. Дождь за окном стучит по стеклу, Максим вот-вот откроет дверь своим ключом, а Лизка завтра спросит, почему я такая задумчивая.
Проходит ещё час.
Максим приходит, стряхивает дождь с куртки, бросает взгляд на Галю — короткий, острый, как нож. Он не здоровается, просто кивает мне, мол, что она тут делает?
Я киваю в ответ — мол, потом объясню. Галя сидит, сгорбившись, чашка в руках давно остыла, а она всё теребит её края пальцами. Напряжение в кухне густое, как дым, — дышать тяжело.
— Максим, — начинаю я, ставя перед ним тарелку с ужином. — Галя деньги принесла. Всё, что должна была.
Он хмыкает, садится за стол, но еду не трогает. Смотрит на неё, прищурившись, будто прикидывает, верить или нет. Галя поднимает голову, пытается улыбнуться — криво, неуверенно.
— Правда, Макс, — говорит она тихо. — Я всё собрала. Работала, старалась. Хотела… исправить.
Он молчит, только вилку в руках крутит. Я вижу, как у него желваки ходят — злость сдерживает, но она всё равно просачивается в воздух. Я сажусь рядом, кладу ладонь ему на плечо — мол, держись, не сорвись. И тут Галя вдруг выпаливает:
— Тань, а можно… можно я у вас ещё чуть займу? Совсем немного, тысяч двадцать. Мне только на первое время, пока на ноги встану. Я верну, клянусь!
Всё замирает. Чайник тихо шипит на плите, дождь барабанит по окну, а я чувствую, как внутри меня что-то ломается — последний тонкий мостик, что ещё держал нас с ней.
Смотрю на неё: те же карие глаза, те же обгрызенные ногти, та же дрожь в голосе. Но теперь я вижу не подругу. Вижу ту, что готова снова тянуть меня на дно.
Максим роняет вилку на стол — звонко, резко. Встаёт, стул скрипит по полу. Лицо у него тёмное, как грозовая туча.
— Ты серьёзно? — голос его низкий, хриплый от гнева. — Ты полгода нас в яме держала, а теперь опять?! Думаешь, мы тебе кошелёк на ножках?!
Галя вжимается в стул, глаза бегают, но я уже не могу молчать. Встаю, руки сами сжимаются в кулаки.
— Галя, — говорю я, и голос мой дрожит, но не от слёз, а от ярости. — Ты вернула деньги, да. Спасибо. Но это всё. Больше ни копейки. Ни слова. Уходи.
Она открывает рот, хочет что-то сказать, но Максим шагает к двери, распахивает её настежь. Дождь хлещет с улицы, холодный ветер врывается в прихожую.
— Вон, — бросает он коротко, и в этом слове столько злости, что даже я вздрагиваю.
Галя смотрит на меня — секунду, две. В глазах мелькает что-то — то ли обида, то ли отчаяние. Потом медленно встаёт, хватает своё пальто, накидывает на плечи. Пакет с деньгами так и лежит на столе, мятый, как её жизнь. Она идёт к двери, спотыкается о порог, но не оборачивается. Дверь хлопает за ней, и всё — тишина.
Я стою, смотрю на этот пакет, на пустой стул, где она сидела. Максим подходит, обнимает меня сзади — крепко, надёжно. Его дыхание тёплое, успокаивающее.
— Всё, Тань, — шепчет он. — Хватит. Пусть сама теперь, что хочет, то и делает.
Я киваю, прижимаюсь к нему. В груди пусто, но легко — как будто с плеч свалился груз, что я тащила годами. Галя ушла. Не просто из дома — из моей жизни. И я знаю: она не вернётся. А если и вернётся — дверь будет закрыта. Навсегда.
За окном дождь стихает, капли стекают по стеклу, как слёзы, которые я больше не пролью. Лизка завтра придёт от бабушки, обнимет меня, спросит, что на ужин. Максим сядет за стол, будет ворчать, что картошка пересолена, а я улыбнусь.
Жизнь пойдёт дальше — моя, наша. Без Гали. И в этой мысли — свобода. Тёплая, как луч солнца после долгой грозы. Я закрываю глаза и дышу. Впервые за долгое время — свободно.