– Нюра, ты где? – голос Ивана, хриплый, пропитанный перегаром, врезался в тишину, как топор в сухое полено.
Я вздрогнула, пальцы замерли над клавишами старенького ноутбука – единственного, что осталось от той жизни, когда мама, Маша, еще была с нами.
– Здесь, – тихо выдохнула я, поднимая глаза.
Он стоял в дверном проеме кухни, покачиваясь, как старый фонарь на ветру. Лицо красное, глаза мутные, в руках – бутылка пива, уже наполовину пустая. Потрепанная кожаная куртка свисала с плеч, а щетина, отросшая за неделю, делала его похожим на зверя, которого лучше обойти стороной. Но я знала: он меня найдет, даже если спрячусь.
– Ты опять за своим чертовым компом сидишь? – рявкнул он, швыряя бутылку на стол. Стекло звякнуло, пиво плеснуло на мои бумаги – старые счета, которые я пыталась разобрать. – Делать тебе нечего, да? В доме бардак, а ты...
– Я убирала утром, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты сам просил счета проверить, Иван.
– Не ври мне! – Он шагнул ближе, и запах перегара ударил в нос, как пощечина. Я отшатнулась, стул скрипнул подо мной. – Думаешь, я слепой? Думаешь, я не вижу, как ты тут прохлаждаешься, пока я вкалываю?
Вкалывает он... Смешно.
Последний раз Иван работал три года назад, пока его не выгнали за пьянку. С тех пор – только случайные шабашки да мамины деньги, которые он спускает в баре у Бабы Клавы.
Мама умерла два года назад – рак забрал ее быстро, оставив меня с ним. Мне двадцать семь, а я будто старуха – выжатая, как тряпка после стирки. Почему я не ушла? Из страха? Из чувства долга? Или просто не знала, куда податься?
– Я не прохлаждаюсь, – голос мой дрогнул, но я выпрямилась, глядя ему в глаза. – Я пытаюсь хоть что-то сделать, чтобы мы не утонули в долгах.
Он усмехнулся – криво, злобно, как собака, что скалится перед броском.
– Ты мне указывать будешь? Да кто ты такая вообще? – Он рухнул на стул напротив, тот жалобно затрещал под его весом. – Если б не я, ты бы на улице давно была, неблагодарная!
Я стиснула зубы. Сколько раз он бросал мне в лицо свою "доброту", как кость бродячей псине? Но я молчала – всегда молчала. Потому что знала: стоит ответить, и его кулаки заговорят быстрее слов. Однажды он уже ударил – год назад, когда я не дала ему продать мамино кольцо. Синяк на скуле прошел, а стыд остался навсегда.
Тишина повисла в комнате, только его тяжелое дыхание да тиканье часов на стене. Я смотрела на него и думала: как же он изменился.
Десять лет назад, когда мама привела его в дом, он был другим. Веселый, с громким смехом, который гремел, как колокол. Чинил мне велосипед, приносил конфеты. А потом бутылка стала его тенью, а мы с мамой – врагами. Или он всегда был таким, просто прятал это под маской?
– Чего уставилась? – буркнул он, отпивая из бутылки. – Лучше бы ужин приготовила.
– В холодильнике суп, – сказала я, вставая. Надо уйти, спрятаться в комнате, переждать. Но он схватил меня за запястье – пальцы холодные, хватка железная.
– Куда пошла? – прошипел он, наклоняясь ближе. От него несло не только пивом, но и чем-то кислым, тухлым – запахом человека, который давно махнул на себя рукой. – Сядь, поговорим.
Я вырвала руку, сердце заколотилось, как пойманная птица.
– О чем говорить? Ты опять пьяный, Иван. Завтра протрезвеешь – тогда и поговорим.
Его глаза сузились, и я поняла: зря. Он медленно поднялся, стул опрокинулся с глухим стуком.
– Ты мне условия ставишь? – голос его стал низким, опасным, как шорох листвы перед бурей. – Да я тебя...
Он шагнул ко мне, и я попятилась, упершись спиной в стену. Холод штукатурки пробрал до костей. Бежать? Кричать? Но кто услышит в этом старом доме? Олег, мой друг, живет в часе езды, а соседи – тени за занавесками.
– Не трогай меня, – выдохнула я, поднимая руки, словно это могло его остановить. – Хватит, Иван. Просто... хватит.
Он замер, глядя на меня сверху вниз. В его глазах мелькнуло что-то – не то усталость, не то сожаление. А может, мне показалось. Он отступил, махнул рукой.
– Пошла вон, – буркнул он, отворачиваясь. – Чтоб глаза мои тебя не видели.
Я вылетела из кухни, заперлась в своей комнате, прижавшись спиной к двери. Дыхание рвалось, слезы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Не из-за него. Не сейчас.
Сидя на полу, я смотрела на мамину фотографию – она улыбалась, живая, родная.
"Прости, мамочка, – шептала я про себя. – Прости, что не могу уйти. Но я найду выход".
И в тот момент я поняла: это не конец.
Это начало. Я больше не буду жертвой. Завтра я позвоню Олегу. Завтра я начну бороться. За себя. За справедливость. За жизнь, которой мама хотела бы для меня.
А за стеной слышалось его бормотание – жалкое, бессвязное. И впервые я почувствовала не страх, а решимость. Она росла во мне, как искра в сухой траве. Он еще пожалеет, что связался со мной.
Я сидела на полу, вжимаясь спиной в дверь, пока его шаги не стихли где-то в глубине дома. Тишина снова навалилась – густая, липкая, как смола. Только сердце все еще стучало, отдаваясь в висках.
Я провела рукой по лицу, смахивая пот и невыплаканные слезы. Надо было что-то делать. Прямо сейчас. Не завтра, не потом – сейчас. Иначе эта трясина засосет меня навсегда.
Я встала, ноги дрожали, но я заставила себя подойти к столу. Мамина фотография смотрела на меня – ее глаза, добрые, чуть усталые, будто говорили: "Нюра, ты сильнее, чем думаешь".
Рядом лежал телефон. Олег. Он всегда был рядом, когда мне было плохо. Друг с детства – худой, долговязый, с вечно растрепанными волосами и привычкой щуриться, когда смеется. Он не раз предлагал мне уехать, снять квартиру где-нибудь подальше от Ивана.
"Ты же не обязана это терпеть", – говорил он, глядя на меня своими серыми глазами, в которых было столько тепла. Почему я не послушала его раньше?
Пальцы замерли над экраном. А что я скажу? "Олег, забери меня отсюда"? Стыдно. Стыдно просить, стыдно признаться, что я дошла до ручки. Но тут же в голове всплыл голос Ивана – его "пошла вон", его кулак, занесенный надо мной год назад. Нет. Хватит стыда. Я набрала номер.
– Нюра? – голос Олега, сонный, но встревоженный, прорвался сквозь гудки. – Ты чего в такое время?
– Олег... – горло сжалось, слова застряли. – Мне помощь нужна. Срочно.
– Что случилось? – Он тут же проснулся, я услышала, как зашуршала простыня – наверное, вскочил с кровати. – Иван опять?
– Да, – выдохнула я. – Я больше не могу. Приезжай, пожалуйста. Или... я сама к тебе. Только забери меня отсюда.
– Сиди там, не дергайся, – голос его стал твердым, как сталь. – Я через полчаса буду. Собери вещи, что сможешь. И не открывай ему дверь, поняла?
– Поняла, – шепнула я, и он отключился. Полчаса. Тридцать минут до свободы. Или до нового кошмара, если Иван проснется раньше.
Я бросилась к шкафу, вытащила старую спортивную сумку – ту, что мама купила мне еще в школе для физры. Руки тряслись, пока я кидала внутрь одежду, ноутбук, мамину фотографию. Каждый шорох за дверью заставлял сердце подпрыгивать.
А вдруг он услышит? Вдруг сейчас вломится сюда, пьяный и злой, и... Нет, Нюра, не думай. Просто собирайся.
В дверь вдруг постучали – тихо, но резко. Я замерла, сумка выпала из рук.
– Нюра, – голос Ивана, хриплый, но уже не такой злой. – Открой. Поговорить надо.
Я не ответила. Стояла, затаив дыхание, как мышь перед котом. Он постучал снова – сильнее, настойчивее.
– Открой, говорю! – в голосе проступила знакомая угроза. – Я же знаю, что ты там.
– Уходи, Иван, – выдавила я наконец. – Мне не о чем с тобой говорить.
Тишина. А потом – удар. Дверь задрожала, но выдержала. Я отскочила к окну, судорожно глядя на дорогу. Где же Олег? Где его старенькая "девятка" с вмятиной на капоте?
– Ты пожалеешь, – прорычал он за дверью. – Думаешь, я тебя просто так отпущу? Это мой дом, поняла? Мой!
Еще удар. Дверь затрещала, и я поняла: она долго не выдержит. Надо бежать. Я схватила сумку, распахнула окно – холодный мартовский ветер ударил в лицо, как пощечина. Второй этаж, но внизу – крыша сарая. Не так высоко. Я смогу.
– Нюра! – голос Ивана стал ближе, дверь затрещала громче. Я перекинула ногу через подоконник, сердце колотилось так, что заглушало все звуки. Спрыгнуть или остаться? А если он меня догонит? Но тут вдали мелькнули фары – знакомый свет "девятки". Олег!
Я прыгнула. Крыша сарая встретила меня жестко, колено заныло, но я соскользнула вниз, приземлившись в грязь. Фары приближались, машина затормозила с визгом. Дверь распахнулась, и Олег выскочил – растрепанный, в мятой куртке, но с такой решимостью в глазах, что я чуть не расплакалась.
– Нюра, сюда! – крикнул он, протягивая руку. Я рванула к нему, сумка билась о бедро. За спиной раздался треск – Иван выбил дверь. Его вопль – злой, бессильный – разнесся по двору.
– Стой, гадина!
Но я уже была в машине. Олег газанул, шины взвизгнули, и дом – этот проклятый дом – начал растворяться в темноте.
Я обернулась: Иван стоял на крыльце, сжимая кулаки, его силуэт казался черным пятном на фоне тусклого света. Он кричал что-то, но слова тонули в реве мотора.
– Ты в порядке? – Олег бросил на меня быстрый взгляд, руки крепко сжимали руль.
– Не знаю, – честно сказала я, откидываясь на сиденье. Дрожь била меня, как в лихорадке, но внутри... внутри росло что-то новое. Легкость. Надежда.
Он кивнул, уголки губ дрогнули в слабой улыбке.
– К Бабе Клаве поедем. Она тебя приютит, пока не разберемся. А потом... решим, что дальше.
Я посмотрела в окно – мимо проносились голые деревья, серые поля, первые капли дождя били по стеклу. Дождь смоет все, подумала я. Страх, грязь, прошлое. А впереди – новая дорога. И я больше не оглянусь назад. Никогда.
Машина мчалась по разбитой дороге, фары выхватывали из темноты лужи и голые ветки, что стучали по стеклу, как пальцы скелета. Я сидела, вцепившись в сумку, и молчала. Олег тоже не говорил – только иногда бросал на меня короткие взгляды, будто проверял, не развалюсь ли я на части.
А я и сама не знала, держусь ли еще или уже рассыпаюсь, как старый дом, который мы оставили позади.
– Он тебя не найдет, – вдруг сказал Олег, нарушая тишину. Голос его был спокойным, но в нем звенела сталь. – Баба Клава его на порог не пустит. Она хоть и старуха, а сковородкой махать умеет.
Я слабо улыбнулась. Баба Клава – местная легенда. Толстая, громогласная, с вечно растрепанными седыми волосами и взглядом, от которого даже самые наглые мужики в баре приседали.
Она дружила с моей мамой, и всегда называла меня "цыпленком". "Ты еще вылупишься, Нюрка, – говорила она, угощая пирожками. – Только крылья расправь". Может, она права. Может, сейчас я их и расправляю.
– Спасибо, Олег, – тихо сказала я, глядя на его профиль. Свет фар падал на его лицо, выхватывая острые скулы и морщинку между бровей. Он всегда был рядом – и когда мама болела, и когда Иван впервые поднял на меня руку.
Почему я раньше не видела, какой он... надежный?
– Да ладно, – он пожал плечами, но я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали руль. – Ты бы для меня то же сделала.
И я поняла: сделала бы. Без вопросов.
Мы подъехали к дому Бабы Клавы – старому, покосившемуся, с облупившейся краской на ставнях. Свет горел в окне, и силуэт ее грузной фигуры мелькнул за занавеской. Олег заглушил мотор, повернулся ко мне.
– Готова?
– Да, – кивнула я, хотя колени все еще дрожали. Но я выпрямилась, расправила плечи. Хватит прятаться.
Дверь распахнулась, едва мы постучали. Баба Клава стояла на пороге – в цветастом халате, с папиросой в зубах, глаза прищурены, как у кошки перед прыжком.
– Нюрка? – Она выдохнула дым, шагнула вперед, вглядываясь в меня. – Ты чего такая бледная? А ты, долговязый, где шлялся? В дом, живо, оба!
Мы вошли, и тепло ее кухни – запах пирогов, травяного чая, старого дерева – обняло меня, как одеяло. Я рухнула на стул, сумка шлепнулась на пол. Олег что-то тихо объяснял Бабе Клаве, а я смотрела на трещины в потолке и думала: вот оно. Новый старт.
– Иван, значит, опять? – Баба Клава плюхнулась напротив, стукнув кружкой о стол. – Ну, гад ползучий. Машка бы его за такое в гробу перевернулась.
– Я ушла, – сказала я, глядя ей в глаза. – Насовсем.
Она кивнула, будто ждала этого.
– Давно пора. А он пусть подавится своим пивом. У меня поживешь, сколько надо. А там – разберешься.
– Разберусь, – эхом повторила я. И впервые за долгое время поверила в это.
Ночь прошла спокойно. Я лежала на старой кровати в маленькой комнате, слушала, как скрипят половицы под шагами Бабы Клавы, как похрапывает Олег на диване внизу. Впервые за годы я не боялась уснуть. Не ждала стука в дверь, пьяных воплей, угроз.
Утром я проснулась от запаха блинов и голоса Олега – он спорил с Бабой Клавой, сколько масла лить на сковородку. Я спустилась, и они оба замолчали, глядя на меня.
– Ну что, цыпленок, – Баба Клава подмигнула, ставя передо мной тарелку. – Жить будешь?
– Буду, – сказала я, беря блин. И улыбнулась – не вымученно, не через силу, а по-настоящему.
Прошло две недели.
Иван не появился – то ли не знал, где искать, то ли ему было все равно. Я устроилась на работу – кассиром в магазине у Бабы Клавы, мелочь, но начало. Олег помог снять маленькую квартирку в соседнем городке. Ничего особенного – одна комната, потертый диван, но мое. Только мое.
Однажды вечером я сидела у окна, глядя на дождь, что барабанил по стеклу. В руках – мамина фотография.
"Видишь, мамуля, – шепнула я. – Я сделала это. Я свободна".
И вдруг поняла: я не просто сбежала от Ивана. Я сбежала от себя – той Нюры, что боялась, молчала, терпела. Теперь я другая. Сильнее.
А где-то там, в прошлом, остался он – пьяный, злой, одинокий. Пусть живет со своими демонами.