(рассказ основан на реальных событиях)
Над ресторанным двором тёк мёд июльского вечера, тягучий и душный. На летней террасе «Н-ского дворика» нарочито дребезжал фонтан, выплескивая хлорированную воду в треснувшую чашу, а официантки в кружевных фартуках скользили между столиками с ловкостью угрей. Двое мужчин в льняных рубашках шумно высадились за угловой столик, и вслед за ними торжественная процессия внесла коробки с тортами и шампанское. Праздник.
Елена нервно скручивала край салфетки, наблюдая, как её брат Андрей распечатывает дорогую бутылку. Сегодня на двадцатилетие его двойняшек — Димы и Даши — преподнёс им невероятный подарок: однокомнатные квартиры в новостройке на Ленина.
— Ну, за ваше новоселье, — торжественно поднял бокал Андрей. — Чтобы хорошо спалось на новом месте... и чтобы в гости звали почаще!
Даша, точёная копия отца, с такими же светлыми вихрами и крупным подбородком, смущённо хихикнула: — Пап, ну мы ещё ничего не решили. Может я в общаге останусь, а квартиру сдавать буду.
— Типа бизнесвумен, — фыркнул Дима, закидывая в рот горсть орешков. — Не прожрёшь наследство, глядишь, и замуж возьмут.
— Сам дурак!
— Дети! — Ирина, жена Андрея, поморщилась, выщёлкивая из сигаретной пачки тонкую палочку никотиновой отравы. — Вам двадцать лет, а ведёте себя как в детском саду. Хотя... — она многозначительно замолчала, зажигая сигарету и выпуская дым в сторону.
За столом повисла тишина, звенящая, как струна перед разрывом.
Старшая дочь Ирины от первого брака — Маша — сидела с неподвижным лицом музейной скульптуры. Двадцать три года, хрупкие запястья, тени под глазами от вечного недосыпа и работы на полторы ставки в юридической фирме. Елена заметила, как девушка почти незаметно кусает нижнюю губу. Старая привычка, ещё с детства. Когда нервничает.
— А где шарики? — вдруг спросил Андрей, оглядывая стол. — Шарики заказали, Ир?
— Не до шариков, — отрезала Ирина и вдруг, словно не выдержав, выпалила: — А для Маши что?
— В смысле? — Андрей сморгнул, будто от попавшей в глаз соринки.
— В прямом. Димке и Дашке — по квартире. А Маше?
— Ир, мы это уже обсуждали дома, — голос Андрея стал на октаву ниже. — Не начинай.
— А я начну! — Ирина треснула ладонью по столу. — При всех начну. Пусть они узнают, какой ты... справедливый.
Маша резко встала: — Мам, перестань. Я... я пойду покурю.
— Сиди! Стыдно должно говорить мне такое. — Ирина дёрнула дочь за локоть. — Если ты молчишь, то кто-то должен говорить. Андрей, ты нормальный вообще? Три года разницы между детьми. Трёхлетку ты на руках таскал, сопли ей вытирал, на горшок сажал. Двадцать лет она тебя Андрюшей зовёт, а ты её — Машей. А теперь, значит, решил, что она тебе чужая? Как удобно. А твоя совесть где?
Андрей медленно, по капле, налил себе коньяк.
— Ир, я прошу тебя. Не сейчас. Я всё объяснил. На этом точка.
Елена замерла, испугавшись. Этот тон она знала. Когда тихий интеллигентный Андрюша превращался в кого-то чужого, с каменным лицом и мёртвыми глазами. Эта перемена всегда страшила её, хотя видела она её редко. Обычно сдержанный брат лишь изредка показывал эту холодную сторону. Чаще всего — когда дело касалось денег.
— Какая точка? — почти взвизгнула Ирина. — Это ты так решил? А как же Маша? Она тебе сколько лет дочкой была? А теперь хуже собаки, да?
— Мама! — Маша схватила сумочку. — Хватит! Я пошла.
— Нет уж, — Ирина вцепилась в дочь. — Пусть твой отчим объяснит. Пусть расскажет, как он тебя растил. Как ты его папой считала, пока не узнала про Серёжу. Пусть скажет, что он теперь думает. Что ты ему... никто!
Двойняшки сидели с окаменевшими лицами. Дима, огненно-рыжий, нервно тёр переносицу — эту привычку он перенял от Андрея. Даша смотрела в свою тарелку, её длинные волосы упали вперёд, скрывая лицо.
— Маша мне не чужая, — отчеканил Андрей. — Я вложил в неё больше, чем её настоящий отец. Но квартиры я купил на свои деньги. Личные деньги, которые заработал. И решать, кому их дарить, буду я. У Маши есть родной отец. Пусть он дарит.
— Да у него откуда?! — взорвалась Ирина. — Он автослесарь с зарплатой тридцать тысяч! Что он может ей подарить? Разводной ключ?
— Не мои проблемы, — пожал плечами Андрей. — Я не обязан...
— Не обязан! — передразнила Ирина, брызгая слюной. — Только знаешь, есть такая штука — человечность. Слыхал о такой? Или деньги тебе всю душу выжгли? Машка на съёмной живёт, на юриста третий год заочно учится. От ипотеки отказалась — боится, что не потянет. А ты... ты...
— Я дарю своим детям! — вдруг рявкнул Андрей, и вся терраса затихла. — Своим! Кровным! Я их двоих сам родил, сам вырастил. И имею право им дарить, что хочу. Маше я никогда не был отцом. Я был ей другом, воспитателем, кем угодно. Но не отцом. Юридически — я ей никто.
Маша встала, бледная как смерть: — Спасибо, Андрей Николаевич. Теперь я знаю, как вы ко мне относитесь. Всё эти двадцать лет знаю. Я пойду. Дим, Даш — поздравляю с квартирами. Очень круто.
— Маш, подожди, — Дима вскочил.
— Сидеть! — рявкнул Андрей. — Всем сидеть. За семейным столом. Не выяснять отношения на публике.
— Маша — не семья. Так ведь? — Ирина усмехнулась непохожей на себя, жуткой усмешкой. — Чужая. Не родная. Что я, что она — приживалки. Вон твоя семья — двойняшки твои.
— Мама, перестань, — тихо сказала Даша. — Папа, может мы всё-таки...
— Нет! — отрезал Андрей. — Считайте, что я уже всё решил. Давайте праздновать день рождения.
Но праздник был безнадёжно испорчен. Маша ушла. Ирина сидела молча и пила шампанское бокал за бокалом, игнорируя все попытки заговорить. Двойняшки делали вид, что увлечены тортом. Елена просидела до конца, чувствуя себя мокрой тряпкой после этой сцены. И, прощаясь с Андреем на парковке, спросила:
— Андрюш, а почему правда... ты не мог и для Маши что-то...
— И ты туда же? — он раздражённо захлопнул дверцу машины. — Лен, я тебя умоляю. Ты же знаешь, как мы живём. Ира двадцать лет ни копейки не отложила. Всё на шмотки, на салоны, на тряпки. У неё каждый год новая шуба. А что толку? Куда она их носит? А я работаю. Я вкалываю. Почему мои деньги должны идти чужой дочери? У меня завтра бизнес отнимут — кто мне руку протянет? Родная кровь, только родная. Это не цинизм, это правда жизни.
— Андрюша, — Елена покачала головой. — Но если ты её растил, если любил...
— Я делал то, что должен был. Но любовь — это другое. Маша — хорошая девочка, но у неё есть отец. И вот тут, — он постучал себя по груди, — она мне никогда родной не была. Кровь — не водица, понимаешь?
Она не понимала.
Прошла неделя. Звонок раздался поздно вечером, когда Елена, закутавшись в плед, досматривала старый сериал.
— Лен? — голос брата был странно напряжённым. — Ты не занята?
— Что случилось?
— Надо поговорить. Можно я заеду?
Через полчаса они сидели на кухне. Андрей, обычно подтянутый до скрипа, казался подурневшим и постаревшим. Помятая рубашка, воспалённые глаза. Из сильного, успешного мужчины в одночасье превратился в потерянного мальчишку.
— Ира ушла, — сказал он просто. — Забрала вещи и съехала. К матери. Говорит — не может на меня смотреть. После того, что я устроил.
— А дети? — тихо спросила Елена.
— А что дети? Взрослые уже. Дима не разговаривает со мной. Даша плачет. А Маша... — он болезненно сморщился, — Маша съехала. К этому своему. К Серёге. К отцу родному. У него там развалюха. Однушка у чёрта на рогах, от работы два часа езды. Но она говорит, что лучше так, чем жить с человеком, который считает её чужой.
Елена молчала. Что тут скажешь?
— Я не считаю её чужой, — вдруг сказал Андрей, и его голос дрогнул. — Но я боюсь, понимаешь? Боюсь.
— Чего?
— Старости, — он нервно потёр лоб. — Одиночества. Что будет, когда я... когда не смогу работать? Кто мне стакан воды подаст? Ирка? Да она мужика поменяет и забудет, как меня звали. А дети... они для неё всё. Она ради Машки с крыши спрыгнет. А для двойняшек — хотя б чуть-чуть оставила. Маша мне не родная. С чего ей обо мне заботиться потом? Сейчас я ей зонтик от дождя. Пока не промокла — нужен. А дальше?
Елена смотрела на брата новыми глазами. Вот, значит, как. Не каменное сердце, не жадность. Страх. Липкий, животный страх человека, который боится стать ненужным.
— И ты решил... подстраховаться? Дать двойняшкам квартиры, чтобы они тебе тем самым задолжали?
— Они мои, — упрямо повторил Андрей. — Моя кровь. Как они могут бросить отца? А эта...
— Маша, — ровно сказала Елена. — Её зовут Маша. Ты её вырастил. Двадцать лет заменял ей отца. И теперь решил, что с тебя хватит?
— А что я должен был делать? — взвился он. — Я не Рокфеллер! Я не могу трём детям по квартире дарить! Это просто... это нечестно!
— К кому нечестно? К себе? Или к той девочке, которая двадцать лет думала, что ты её любишь?
Андрей замолчал. Потом его плечи поникли.
— Я не хотел её обидеть. Я думал, что она... поймёт.
— Что поймёт, Андрюша? — Елена налила брату крепкого чая, в который он тут же добавил коньяк из фляжки. — Что она тебе двадцать лет была никем? Семейным приложением? Тенью твоей настоящей семьи? Как ты хотел, чтобы она это поняла?
Ночь за окном сгущалась. Липли к стеклу мотыльки, привлечённые светом кухонной лампы — маленькие, серые, обречённые на короткую жизнь. Андрей смотрел на них, потирая переносицу покрасневшими пальцами.
— А что я должен был сделать? — его голос стал жалким. — Купить ей такую же квартиру? Это несправедливо. Она мне не родная. У неё отец есть. Вон, к нему и побежала. Значит, кровь-то зовёт, — он попытался усмехнуться, но вышло криво.
— Побежала, потому что ты её вышвырнул, — Елена поставила перед братом тарелку с бутербродами, которые он проигнорировал. — Ты ей сказал прямым текстом: ты чужая. Куда ей было идти? На улицу?
Андрей помолчал, глядя в чашку.
— Я испугался, — сказал он вдруг, и Елена вздрогнула от этого признания. — Когда Ирка спросила про подарок для Маши. Я испугался, что не хватит. Что я не смогу троим дать. Что мне самому придётся на старости лет по помойкам...
— И ты решил инвестировать в будущее? — Елена сжала губы. — В свою старость? По принципу — кому больше дал, тот и присмотрит за тобой?
— А что не так? — вдруг огрызнулся Андрей. — Думаешь, кому-то нужен старик без денег? Ирка уйдёт, найдёт помоложе. Машке я нужен, только пока плачу за её учёбу и жизнь. А кровь... кровь не обманет.
— При чём тут кровь, господи! — Елена хлопнула ладонью по столу. — Ты вообще себя слышишь? Ты — отец. Для всех троих. Это твой выбор был — жениться на женщине с ребёнком. И двадцать лет ты Машу растил. Двадцать! А теперь говоришь — чужая? Не стыдно?
Андрей молчал, комкая салфетку в пальцах.
— А помнишь, как она ветрянкой болела? — вдруг спросила Елена. — Ирка на работе, ты с ней сидел. Четыре дня отпуска взял. Помнишь, как она зелёнкой была разрисована? Как клоун. А ты ей смешные рожицы этой зелёнкой рисовал. Чтобы не чесалась. Чтобы не плакала.
— Помню, — хрипло ответил Андрей.
— А как ты её из бассейна вытаскивал, когда она чуть не утонула? Помнишь? Она ещё плавать не умела, а в воду сиганула. Ты в одежде за ней нырнул. В новом костюме.
— А что мне было делать? — вяло возразил он. — Смотреть, как тонет?
— А когда она тебе на день рождения открытку сделала? Помнишь? Ты её год в бумажнике носил. Пока не развалилась. Это всё тоже не считается? Двадцать лет — псу под хвост?
Андрей залпом допил свой чай с коньяком и потянулся за бутылкой.
— Она вернётся, — сказал он упрямо. — Когда поймёт, как живётся на зарплату автослесаря. Вернётся и заткнётся.
— Да что ж ты за человек такой, прости Господи! — Елена вырвала из его рук бутылку. — Ты её растил, ты с ней гордился, когда она школу с золотой медалью закончила. А на двадцатилетие твоим родным двойняшкам ты подарил квартиры, а ей — пинок под зад и громкое «ты мне никто»! А потом удивляешься, почему она к отцу-автослесарю ушла? Да потому что он хоть и нищий, и алименты через раз платил, но он её не предавал! Он её не выставлял на посмешище перед всей семьёй. Не делал из неё прислугу, которая двадцать лет работала за еду и крышу над головой!
— Какая прислуга, Лен! — взревел Андрей. — Я её как дочку растил! Я её любил!
— И где эта любовь теперь? — тихо спросила Елена.
Андрей уронил голову на руки и заплакал. Не стесняясь, по-детски. Дрожали плечи под измятой рубашкой, прилипшей к спине. Елена гладила его по голове, чувствуя, как что-то внутри неё скручивается в тугой узел. Брат всегда был для неё опорой. Сильным. Уверенным. А сейчас сидел перед ней раздавленный, размякший, потерявший всё, что имел.
— Поезжай к Маше, — сказала она наконец. — Поговори с ней. Без Ирки. И без своей дурацкой гордыни.
Маша открыла не сразу. За дверью долго скреблись, словно кто-то боялся нажать на звонок. Когда она наконец распахнула дверь с раздражённым: «Да кто там?!», то увидела Андрея. Помятого, не бритого три дня, с бумажным пакетом в руках.
— Чего тебе? — она даже не пыталась скрыть холод в голосе. — Мамы здесь нет.
— Я к тебе, — он пытался заглянуть за её плечо, туда, где в глубине квартиры слышался телевизор. — Поговорить.
— Не о чем нам говорить, Андрей Николаевич, — она подчеркнула отчество. — Вы свою позицию чётко обозначили. Я услышала. Всё.
— Машк, ну не глупи ты, — он попытался просунуть ногу в щель закрывающейся двери. — Я же не со зла. Я просто... я запутался. Я всё объясню.
— Не надо мне ничего объяснять. Я всё сама поняла. Двадцать лет была вашей дочкой, а как деньги раздавать — стала чужой. Ну хорошо, я теперь с родным папой живу.
— Да какой он тебе родной? — вдруг разозлился Андрей. — Он тебе что дал за эти двадцать лет? Три копейки алиментов и дешёвые подарки на Новый год? А я тебя растил! Учил! Кормил! Одевал!
— И не забываете об этом напомнить при каждом удобном случае, — Маша скривила губы. — Вы не отец, вы — бухгалтер. Всё по полочкам, всё в отчёт. Ясно вам сказали: вы мне никто, я вам никто. Кровь не обманет, как вы любите говорить.
За её спиной появилась худая фигура — немолодой мужчина с обветренным лицом и усталыми глазами.
— Маш, всё нормально? — спросил он хрипловатым голосом.
— Да, пап, — она даже не обернулась. — Всё хорошо. Уже уходит.
Сергей задержал взгляд на Андрее, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни торжества. Только усталость и... понимание? Сочувствие?
— Андрей, проходи, — неожиданно сказал он. — Чай будешь?
— Папа! — возмутилась Маша.
— Дочка, это взрослый разговор. Мужской. Я приглашаю — он проходит.
Кухня была крошечной. Старый холодильник «Свияга» надрывно гудел в углу, на подоконнике теснились горшки с геранью — нелепые, старушечьи. Андрей прошёл к столу, стараясь не задеть локтем кружки, сохнущие на краю раковины.
— Чай? Кофе? — спросил Сергей.
— Ничего не нужно, — Андрей помялся. — Я к Маше. Поговорить.
— Маша! — крикнул Сергей. — Иди сюда. Поговорите.
— Не хочу, — донеслось из комнаты.
— Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, — спокойно сказал Сергей. — Я прошу тебя прийти и выслушать человека, который тебя вырастил.
На кухню вошла Маша, скрестив руки на груди. Она прислонилась к дверному косяку, демонстративно не глядя на Андрея.
— Ну?
— Я принёс тебе кое-что, — Андрей достал из пакета плоскую коробочку. — Открой.
Маша не шевельнулась. Сергей кашлянул: — Дочка, не будь ребёнком.
Она нехотя взяла коробку, открыла. Нахмурилась, разглядывая содержимое.
— Что это? — спросила она.
— Документы на квартиру, — ответил Андрей. — Не такую, как у двойняшек. Поменьше. На окраине. Но твоя.
— Не нужна мне ваша подачка, — Маша швырнула коробку на стол. — Вы уже всё сказали. А теперь совесть замучила? Или мама заставила?
— При чём тут мама?! — взорвался Андрей. — Я сам решил! Я...
— Маша, сядь, — спокойно сказал Сергей. — И ты, Андрей, сядь. Чай будем пить.
Странно, но они оба подчинились. Сели за крошечный стол, друг напротив друга, как бойцы перед схваткой. Сергей разлил чай по кружкам с отколотыми краями.
— Значит так, — сказал он после паузы. — Все слушают меня внимательно. Машка, закрой рот, пока не дал слово. Андрей, ты тоже помолчи, пока не закончу. Я, может, и автослесарь за копейки, но я отец. И я сейчас по-отцовски скажу.
Сергей отхлебнул чай и поморщился, словно там был самогон.
— Андрей, когда Ирка от меня ушла, я думал, что сдохну. Серьёзно. Я пил, как свинья, два года. На работу еле ходил. На дочку не смотрел — больно было, вылитая мать. А потом узнал, что она с тобой. Ты для меня был... как это... абстракция. Богатый мужик, который забрал у меня жену и дочь. Я тебя ненавидел. А потом...
Он снова отпил из кружки.
— А потом я тебя увидел. На выпускном Машкином. Помнишь? Ты ей цветы принёс. Не букет — охапку. И смотрел на неё так гордо. Как будто это ты её родил, а не я. И знаешь, что я понял тогда? Ты ей стал настоящим отцом. Лучше, чем я. Ты ей дал то, что я бы никогда не смог. И я... я был тебе благодарен. Правда. Ты сделал то, что я не сумел. Ты вырастил мою дочь хорошим человеком.
Маша смотрела на отца распахнутыми глазами. Он никогда не говорил таких слов. Никогда.
— А сейчас, — продолжил Сергей, — ты всё запорол. Потому что струсил. Потому что решил, что любовь и забота — это товар. Который можно купить и продать. За "спасибо" в старости. Я думал, ты умнее.
— Сергей, я... — начал Андрей.
— Я не договорил! — оборвал его Сергей. — Я сейчас в больницу ложусь. Плановая операция, ничего страшного. Две недели в стационаре. Машка настояла, чтобы я прошёл обследование. Оказалось — грыжа. Кто бы знал? Всю жизнь тягал моторы, и вот результат.
— И знаешь, кто оплатил мне эту операцию? — Сергей кивнул в сторону дочери. — Машка. Из своих отложенных. На первый взнос за ипотеку копила. Два года откладывала со стипендии, с первой работы. По крохам. А как узнала про мою грыжу — всё отдала. Не спрашивала, не колебалась. Просто взяла и оплатила. Сказала: "Папа, поправляйся. Ипотека никуда не денется". И не жаловалась, что я — нищеброд с зарплатой автослесаря. Что я ей квартиру купить не могу. Что мне нечем ей помочь.
Маша покраснела и отвернулась. По её лицу пробежала быстрая судорога — будто невидимая рука провела, стирая маску холодного безразличия.
— Ты понимаешь? — продолжал Сергей, глядя прямо на Андрея тяжёлым, серым взглядом. — Понимаешь, в чём разница между нами? Я — хреновый отец. Я пил, я почти забыл о дочери, я ей ничего не дал. А она всё равно меня любит. Потому что я — родной. Кровь, как ты любишь говорить. А ты был ей хорошим отцом. Двадцать лет заботился. А потом перечеркнул всё одним махом. Потому что решил, что тебе что-то должны. За заботу, за любовь. Так вот, брат, — он неожиданно перешёл на "ты", — не должны тебе ничего. Ни капли. Любовь — она не продаётся и не покупается. И на кровь её не измеришь.
Андрей сидел, вдавив пальцы в виски. Что-то внутри него ломалось, как тонкий лёд под весенним солнцем. Он поднял глаза на Машу. Она смотрела в окно, кусая нижнюю губу — совсем как в детстве, когда обижалась или нервничала. Эта привычка всегда казалась ему такой трогательной. Он вспомнил, как впервые увидел её — трёхлетнюю кроху в смешном платьице с оборками, запутавшуюся в длинных белых занавесках на кухне Ирины. "Дядя Андеюса", — представился он тогда, опускаясь на корточки перед ней. "Мася", — серьёзно ответила она, протягивая крошечную ладошку.
Когда это всё успело поломаться? Когда он начал считать, сколько вложил?
— Я всё испортил, — сказал он глухо. — Прости меня, Маш.
Она не ответила. Только плечи напряглись под тонкой футболкой — как у зверька, готового к бегству.
— Я запутался, — он посмотрел на Сергея, словно ища поддержки. — Я правда хотел как лучше. Просто мне казалось, что я должен сначала о своих... о двойняшках позаботиться. Что Маша и так не обделена. Что у неё есть отец...
— Она не обделена, — спокойно согласился Сергей. — У неё действительно два отца. Один — который родил. И другой — который вырастил. И оба её подвели. Каждый по-своему.
В комнате повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно потрогать. Где-то на верхнем этаже заплакал ребёнок, тонко и жалобно.
— Квартира твоя, Маш, — сказал Андрей, не глядя на падчерицу. — Что бы ты ни решила... она твоя. Безо всяких условий. Я не покупаю твоё... отношение. Я просто хочу исправить то, что натворил. Если вообще можно это исправить.
Сергей встал, скрипнув стулом о потёртый линолеум: — Я вас оставлю. Поговорите.
Когда за ним закрылась дверь, Маша наконец повернулась к Андрею. В глазах плескалась тёмная усталость, будто она не спала много ночей. Да так оно, наверное, и было.
— Зачем ты здесь, Андрей? — спросила она тихо, впервые назвав его по имени за последние дни. — Чего ты хочешь?
— Чтобы всё было как раньше, — честно ответил он. — Чтобы моя семья вернулась.
— А я часть твоей семьи? — её голос звенел от напряжения. — После всего, что ты сказал? После того, как объяснил мне публично, что я тебе никто?
Он потянулся через стол, пытаясь взять её за руку, но она отдёрнула пальцы.
— Ты мне не никто, — сказал он. — Ты... ты же знаешь, что я люблю тебя. Всегда любил. Я тебя растил, как родную. Не делал различий.
— Пока не появились деньги, — горько улыбнулась Маша. — Деньги всё меняют, да? Когда-то я слышала, как ты говорил маме: "Не бойся, я ей буду как родной отец". Наверное, тогда ты ещё не планировал распределять наследство. Ещё не думал о своей старости. О том, кто подаст тебе стакан воды.
— Я испугался, — признался он. — Я запаниковал. Я вдруг представил, что бизнес развалится, что я останусь один... что никому не буду нужен. И решил... обезопасить себя. Купить любовь. А это не продаётся.
— Да, — она наконец подняла на него глаза, полные боли. — Не продаётся. И не покупается. И не делится на родную и неродную. Любишь — значит любишь. Целиком. Без условий. Без подсчётов. Без "я тебе — ты мне".
— Я понял, — он кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее и колючее. — Наверное, слишком поздно, да?
Маша смотрела на него долго, словно взвешивая что-то. Потом медленно подняла руку и осторожно, невесомо коснулась его щеки. По щеке ползла одинокая слеза, и её пальцы стали влажными.
— С тебя причитается, — сказала она вдруг, отстраняясь. — Ты ведь богатый. А я тебе на старости лет буду дешёвые вставные челюсти покупать, если не извинишься перед мамой. И перед двойняшками. Они там с ума сходят. Даша рыдает, Дима пил три дня. Решили, что ты съехал с катушек.
Андрей рассмеялся сквозь слёзы: — Я им позвоню.
— Нет, — она покачала головой. — Пусть приедут сюда. И мама. Пусть папу навестят перед больницей. Все вместе. И ты привезёшь мне вещи, хорошо? Я тут поживу, пока его не выпишут. За квартирой присмотрю.
Андрей замер. Она назвала Сергея папой. Так просто и естественно. И посмотрела на него — на Андрея — не с ненавистью, не с презрением. С пониманием. И от этого взгляда что-то внутри него наконец окончательно треснуло и размякло.
— Переезжай в свою квартиру, — сказал он хрипло. — Она хорошая. В новостройке. В том же доме, где у двойняшек. Только на первом этаже. Я думал... я хотел, чтобы вы были рядом. Все трое. Всё равно я вас вместе вырастил. Я думал — может, тебе будет приятно... жить рядом с братом и сестрой.
Маша долго молчала, рассматривая свои руки. Потом сказала, не поднимая глаз: — Я не возьму её просто так. Ты накопишь мне на первый взнос. А остальное я сама в ипотеку. Я уже выплачиваю за операцию папе, но он быстро поправится. Вернусь на работу, закрою долг, а потом и ипотеку потяну.
— Нет, — Андрей вскинул голову. — Нет, я не допущу. Никакой ипотеки. Ты же моя...
— Не родная, — она сжала губы.
— Моя старшая, — упрямо сказал он. — Ты моя старшая дочь. И я потратил двадцать лет на то, чтобы это понять.
За окном начался дождь — августовский, угрюмый, словно плакала сама земля. Сизые капли разбивались о карниз и падали вниз, превращаясь в серебряную пыль. Они сидели на крошечной кухне, не двигаясь, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, только что родившееся между ними. Новое понимание. Может быть — прощение.
— Меня ждут в офисе на планёрку к десяти, — сказала Маша, глядя на часы. — А у тебя завтра самолёт. В Питер. На переговоры.
— Откуда ты знаешь? — удивился Андрей.
— А кто тебе проверял, все ли документы ты взял? — она усмехнулась. — Я ж твой личный помощник по пятницам, забыл? С четырнадцати лет. Аня болеет, вот я и посмотрела твоё расписание. Привычка.
Он рассмеялся неожиданно легко — будто камень с души упал: — Ну тогда я тебя жду. В пятницу. В офисе. У нас там запарка с бумагами.
— Если папа будет в порядке после операции... приду, — серьёзно кивнула она. — Он у меня ипохондрик. Чуть что — сразу помирать собирается. Маме позвони. Она скучает.
Они вышли из подъезда вместе. Дождь успел утихнуть, оставив после себя мокрые дороги и блестящие крыши машин. Воздух пах озоном и мокрой зеленью — запах обновления, запах надежды. Андрей обнял дочь неловко, боком, словно боялся, что она оттолкнёт. Но она крепко прижалась щекой к его плечу — всё такая же маленькая и худенькая, как в детстве. Его старшая. Неродная по крови. Родная по жизни.
Они постояли ещё немного, мокрые от недавнего дождя, чужие и родные одновременно. Потом Андрей сел в машину и уехал. А Маша долго смотрела ему вслед, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом. Где-то там, под линией горизонта, среди темноты и неизвестности, мерцала надежда на новое начало. Ещё слабая. Ещё хрупкая. Но настоящая.
Как настоящая семья. Та, что не определяется кровью. Та, что создаётся любовью. Любовью, которая может ошибаться, может спотыкаться и падать. Но всегда находит силы подняться. И продолжить свой путь.
ВАМ ПОНРАВИТСЯ