Я стояла посреди пыльной гостиной, где запах старого дерева и прогорклого масла от ламп пропитал всё вокруг, как невидимый туман.
Бабушка сидела в своём кресле — том самом, с выцветшей обивкой, что скрипело при каждом её движении, будто жаловалось на годы. Её руки, сухие, с узловатыми венами, словно корни старого дуба, сжимали подлокотники. Глаза — выцветшие, но острые, как лезвие — впились в меня.
— Тебе ничего не достанется от дома, — сказала она, и голос её был хриплым, но твёрдым, как удар молотка по гвоздю. — Ничегошеньки, Ира.
Я замерла. Воздух в комнате стал густым, липким — дышать было нечем. Хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, крикнуть: «Почему?!» Но я только сглотнула ком в горле и выдавила:
— Это что… шутка?
Она усмехнулась — коротко, сухо, без тени тепла. Усмешка эта резанула меня, как нож по стеклу.
— Шутка? Нет, милая. Это правда. Дом — не твой. И не будет твоим.
Я смотрела на неё и не понимала. Неужели это конец? Всё, что я знала о семье, о нашем прошлом, о том, что связывало нас с этим местом — просто вычеркнуто одним её словом?
Я опустила взгляд на потёртый ковёр под ногами. Сквозь выцветшие узоры проступали воспоминания: вот здесь я, маленькая, играла с деревянной лошадкой, а бабушка, ещё не такая сгорбленная, смеялась, глядя на меня. Здесь мы пили чай долгими зимними вечерами, когда за окнами выл ветер, а она рассказывала про деда, про войну, про то, как строили этот дом своими руками.
Этот дом был нашей крепостью, нашей историей. Моей историей. А теперь что?
— Почему? — вырвалось у меня наконец. Голос дрожал, и я ненавидела себя за эту слабость. — Я же… я всегда была здесь. Я помогала тебе, я…
— Помогала? — Она прищурилась, и в её тоне мелькнула горечь, острая, как уксус. — Ты приезжала раз в год, Ира. Раз в год! А где ты была, когда я таскала вёдра с водой, когда крыша текла, когда я ночи напролёт кашляла так, что стены дрожали?
Я открыла рот, но слова застряли. Она была права — и это жгло. Я уехала в город, в свою удобную квартиру с видом на шумные улицы, в свою жизнь, где не было места для скрипучих полов и облупившейся краски. Я звонила, конечно, присылала деньги, но… приезжать? Да, редко. Слишком редко.
— Бабуль, я же… я не думала, что тебе так тяжело, — начала я, но она махнула рукой, обрывая меня.
— Не думала. Вот именно. А Даша — думала.
Даша. Моя двоюродная сестра. Я почувствовала, как внутри всё сжалось, будто кто-то стянул верёвку вокруг сердца. Даша, с её вечно растрёпанными волосами цвета соломы, с её громким смехом и привычкой грызть ногти до крови. Даша, которая бросила школу в девятом классе, моталась по мужикам, пока не осела в соседней деревне с каким-то трактористом. Эта Даша?
— Ты серьёзно? — Я шагнула к ней, и половица под ногой жалобно скрипнула. — Ты отдаёшь дом Даше?
Бабушка подняла подбородок. Её лицо — морщинистое, как старый пергамент — вдруг стало жёстким, непреклонным.
— Она была здесь, Ира. Когда мне было плохо, она привозила лекарства. Когда дров не хватало, она рубила их сама. Да, Даша не святая, но она не бросила меня. А ты… ты где была?
Я отвернулась к окну. За мутным стеклом виднелся сад — яблони гнулись под тяжестью плодов, ветер гонял опавшие листья по траве. Всё такое родное… и такое далёкое теперь. В горле запершило, глаза защипало. Я моргнула, прогоняя слёзы. Не буду реветь. Не при ней.
— Я хотела вернуться, — тихо сказала я. — Правда хотела. Просто… жизнь закрутила. Работа, счета, всё это…
— Жизнь, говоришь? — Она фыркнула. — А моя жизнь тут была. И Дашкина. А твоя — там, в городе. Вот и живи там дальше.
Я сжала кулаки. Хотелось крикнуть, что это несправедливо, что я тоже её внучка, что я тоже люблю этот дом! Но что-то внутри шептало: а заслужила ли ты?
Я вспомнила, как в прошлом году приехала на день, привезла ей торт из супермаркета, а она посмотрела на него и сказала: «Лучше бы дров привезла». Тогда я посмеялась. А теперь… теперь её слова падали на меня, как камни.
— И что, — я повернулась к ней, голос мой стал ниже, твёрже, — ты просто вычеркнула меня? Всё, что было между нами, — в мусор?
Она долго молчала. Её пальцы теребили край платка, глаза смотрели куда-то мимо меня. Наконец, она вздохнула — тяжело, надрывно.
— Не вычеркнула. Просто… дом — это не просто стены, Ира. Это забота. Это время. Ты выбрала другое. А Даша — нет.
Я стояла, слушала, как тикают старые часы на стене, и чувствовала, как рушится что-то важное. Может, это был мой шанс доказать, что я не чужая? Может, ещё не поздно?
Но внутри уже зрело другое — обида, горькая, как неспелая рябина. Я посмотрела на бабушку: сгорбленная, седая, но такая сильная, такая непреклонная. И поняла — она не изменит решения.
— Ладно, — сказала я наконец, голос мой дрогнул, но я выпрямилась. — Пусть будет так. Прощай, бабуль.
Я вышла на крыльцо, вдохнула холодный воздух. Небо было серым, тяжёлым, как мои мысли. Я оглянулась на дом — старый, покосившийся, но такой родной. И пошла прочь, не оборачиваясь. Пусть Даша берёт его. Пусть.
А я… я найду свой путь. Но где-то глубоко внутри я знала: этот дом будет сниться мне до конца жизни. И бабушкин голос — тоже.
Я шагала по тропинке, что вилась через сад, и каждый шаг отдавался в груди глухим стуком, будто кто-то бил по пустому барабану. Ветер трепал волосы, холодил щёки, а я всё ускоряла шаг — подальше от дома, от её слов, от этой правды, что жгла меня изнутри. Но сколько ни иди, от себя не убежишь.
Я остановилась у старой яблони, той самой, что дед посадил ещё до моего рождения. Кора её была шершавая, потрескавшаяся, как бабушкины руки. Я прислонилась к стволу, закрыла глаза. Тишина. Только шорох листьев да далёкий лай собаки где-то в деревне.
«Ира, ты дура», — сказала я себе вслух. Голос сорвался, и я тут же пожалела, что вообще открыла рот. Зачем я сюда приехала? Думала, что всё будет как раньше? Что бабушка встретит меня с улыбкой, нальёт чаю с мятой, а потом скажет: «Дом твой, Ирочка, береги его»? Наивная. Глупая. Я ведь знала, что всё изменилось — и она, и я, и этот дом. Но всё равно цеплялась за прошлое, как за соломинку.
А потом я услышала шаги.
Тяжёлые, неровные, с хрустом гравия под подошвами. Открыла глаза — Даша. Она стояла в десяти метрах от меня, в своей потёртой куртке, с сумкой через плечо. Волосы, как всегда, растрёпаны, будто она только что вылезла из-под трактора своего Васи. Лицо красное — то ли от ветра, то ли от стыда. Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то… не торжество, нет. Скорее, растерянность.
— Ир, ты чего тут? — голос у неё был громкий, как всегда, но в нём сквозила какая-то неловкость.
Я выпрямилась, скрестила руки на груди. Хотелось бросить что-то резкое, типа: «А ты как думаешь?» Но вместо этого я только буркнула:
— Ухожу. Дом же теперь твой.
Она замялась, переступила с ноги на ногу. Сумка соскользнула с плеча, и Даша дёрнула её обратно резким движением.
— Слушай, я… я не просила его. Это она сама решила.
— Сама? — Я усмехнулась, и получилось зло, почти ядовито. — А ты, значит, просто мимо проходила? Лекарства ей носила, дрова рубила — случайно, да?
Даша нахмурилась, её брови — густые, почти мальчишеские — сошлись к переносице. Она шагнула ближе, и я заметила, как дрожат её пальцы, сжимая лямку сумки.
— Ты думаешь, мне это в кайф было? Тяжело ей помогать, Ир. Она ворчит, она командует, она… — Даша запнулась, махнула рукой. — Да ты и сама знаешь, какая она. Но я не могла её бросить. А ты могла.
Эти слова ударили, как пощёчина. Я стиснула зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Хотелось крикнуть: «Я не бросала! Я просто жила своей жизнью!» Но в глубине души я понимала — Даша права. Я выбрала удобство. А она — нет.
— И что теперь? — спросила я, глядя ей в глаза. — Ты будешь тут хозяйкой? Стены красить, крышу чинить? Или продашь его первому встречному?
Даша отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону, на яблони. Её губы дрогнули, и я вдруг заметила, как она постарела. Морщинки у глаз, усталость в осанке — не та девчонка, что бегала со мной по двору, а женщина, которую жизнь потрепала не хуже, чем этот дом.
— Не знаю, Ир, — сказала она тихо. — Я не хочу его продавать. Но и жить тут… одна, без неё… не знаю, смогу ли.
Я молчала. Что-то в её голосе — эта тень сомнения, эта честность — сбило мой гнев. Я вдруг вспомнила, как мы с Дашей, ещё детьми, прятались в сарае, хихикали, пока бабушка звала нас ужинать. Как она однажды стащила пирог с подоконника, и мы ели его руками, сидя на чердаке, а потом врали, что это ворона утащила. Даша была частью этого дома не меньше, чем я. Может, даже больше.
— Она тебя любит, — вырвалось у меня неожиданно. — Бабушка. Поэтому и выбрала тебя.
— И тебя любит. Просто… по-своему. — спокойно сказала Даша.
Я отвернулась, чувствуя, как слёзы снова подступают. Не хотела, чтобы она их видела. Не хотела казаться слабой. Но Даша вдруг шагнула ко мне и неловко, почти по-мужски, хлопнула меня по плечу.
— Ир, не дуйся. Приезжай хоть иногда. Дом-то… он и твой тоже. В душе-то твоей он никуда не денется.
Я кивнула, не глядя на неё. Горло сдавило, но я выдавила:
— Посмотрим.
Она ушла к дому, а я осталась стоять у яблони. Ветер стих, и сад замер в какой-то странной тишине. Я посмотрела на дом вдалеке — его силуэт тёмным пятном выделялся на сером небе. И вдруг поняла: Даша права. Дом останется со мной. Не в бумагах, не в стенах, а где-то глубже — в памяти, в запахе яблок, в скрипучем эхе прошлого.
Я развернулась и пошла к дороге. Может, я ещё вернусь. Не ради дома. Ради них. Ради себя. А пока… пока я просто шагала вперёд, и каждый шаг казался чуть легче предыдущего.
Я дошла до конца тропинки, где сад обрывался, уступая место пыльной дороге. Моя машина стояла там, припаркованная криво, как всегда — вечная моя привычка не выравнивать колёса. Села за руль, но не завела мотор.
Просто сидела, глядя через лобовое стекло на серую даль, где горизонт сливался с низкими облаками. Ключи звякнули в руке, холодные, тяжёлые. Я сжала их так, что металл впился в ладонь, и вдруг почувствовала, как слёзы — те, что я держала в себе весь день — хлынули наружу. Не громко, не театрально, а тихо, по-женски, как дождь, что стекает по стеклу.
Плакала я недолго. Вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом. «Хватит, Ира, — сказала я себе. — Хватит ныть». Завела двигатель, и машина загудела, будто подбадривая меня. Но прежде чем тронуться, я бросила последний взгляд в зеркало заднего вида.
Дом ещё виднелся — маленький, тёмный, словно точка на старой фотографии. И рядом с ним — фигурка Даши, которая стояла на крыльце, глядя мне вслед. Она не махала, не звала. Просто смотрела.
Я выехала на дорогу, и дом пропал из виду, скрытый поворотом. В груди было пусто, но эта пустота уже не давила, а будто дышала — легко, свободно. Я включила радио, и старенькая магнитола ожила, заиграв какую-то мелодию — кажется, что-то из восьмидесятых, с надрывным голосом певицы. Подпевать не стала, но пальцы невольно отбивали ритм по рулю.
Дорога стелилась впереди, длинная, серая, с редкими пятнами луж. Я думала о бабушке — о том, как она сидит сейчас в своём кресле, теребит платок и, может, жалеет о своих словах. Или не жалеет. Она ведь такая — упрямая, как старый пень, что не выкорчевать никаким трактором.
Думала о Даше — о том, как она будет топить печку, ругаться на сквозняки, а потом, может, позовёт своего Васю, и они вдвоём начнут латать этот дом, как старую рубаху. И о себе думала — о том, что я сделала не так и что ещё могу исправить.
Километров через двадцать я остановилась у заправки. Вышла размять ноги, купила кофе в пластиковом стаканчике. Он был горький, обжигающий, но я пила его маленькими глотками, стоя у машины и глядя на закат. Небо наконец разошлось, и солнце — красное, уставшее — повисло над полем, как спелое яблоко на ветке. Красиво. Так красиво, что я невольно улыбнулась.
И тут меня осенило.
Дом — это не только стены, не только забота, как сказала бабушка. Это ещё и то, что ты несёшь в себе. Я уехала, да. Выбрала город, шум, свою маленькую жизнь. Но я не потеряла их — ни бабушку, ни Дашу, ни этот дом. Они во мне. В каждом воспоминании, в каждом запахе яблок, что я до сих пор чувствую, когда закрываю глаза. И я могу вернуться. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь — не как хозяйка, а как часть этой истории.
Я допила кофе, бросила стаканчик в урну и села обратно в машину. Впереди ждал город — огни, пробки, моя квартира с видом на шумные улицы. Но теперь я знала: это не конец. Это просто поворот. Я приеду снова. Привезу дрова, а не торт. Посижу с бабушкой, послушаю её ворчание. Поговорю с Дашей — не как с соперницей, а как с сестрой. И, может, мы вместе посмеёмся над тем, как жизнь нас крутанула.
Дорога легла под колёса, и я поехала вперёд. Не оглядываясь. Но уже с лёгким сердцем. Дом остался позади, но он никуда не делся. Он ждал меня. И я знала — я вернусь.