Кукушки. Глава 15.
Прошёл месяц.
Осип тяжело шагал по деревенской улице, загребая лаптями дорожную пыль. Мрачен был Осип. После смерти отца управлять большой семьёй было непросто, Трофима уважали, а его боялись, избегали и не доверяли. Мелочен был Осип, жаден и злопамятен.
Да и разговоры в деревне гуляли, что родной его братец Родион большую силу заимел, принимая в общину пришлых людей без перевершивания. Вот и побежали к нему людишки из общины Осипа. Край, где они обосновались, ширился и рос и творились в этом закутке странные дела. Осип с удовольствием разогнал бы сие осиное гнездо, но вмешиваться не спешил, со стороны наблюдая за тем, что там происходит.
-Приветствую вас, Осип Трофимыч, -поклонилась ему в пояс Пелагея, в очередной раз возвращающаяся из леса и целуя край его рубахи.
-И тебе здравствовать Пелагея Михайловна, -откликнулся Осип, привычно принимая знаки почтения,-что-то не вижу на службе твоего постояльца, всё ли с ним ладно? –спросил он.
-Оклемался касатик, -подобострастно ответила та, страшась смотреть в грозные глаза наставника.
-Что оклемался, хвалю, стало быть и на службе присутствовать сможет, пусть приобщается потихоньку к нашей жизни, так и передай, жду его! –строго сказал Осип, вглядываясь вдоль улицы на ребятишек, спешащих куда-то.
-Непременно будем, Осип Трофимович, -распрощавшись Пелагея поспешила домой где ждал её Феофан. Страшась навредить его слабому здоровью, зелье своё она выдавала постояльцу малыми дозами постепенно увеличивая её. Внешне изменений в Феофане женщина не замечала, но не теряла надежды на то, что в скором времени подчинится он её воле.
-Вот ещё что, -остановил женщину Осип, -долго ли ты в блуде жить будешь? Пора тебе, Пелагея Михайловна, венчанной женою стать, тем более жених при тебе имеется.
-Как скажешь, наставник, -засияла улыбкой та, радуясь, что всё само собой налаживается.
-Значит жду вас на службу, -повторил мужчина и отвернувшись от неё продолжил свой путь, не замечая, как оставленная им Пелагея разалелась щеками, прижимая руки к груди.
Феофана дома не оказалось, она выложила пучки трав в тень на просушку, налила воды в колоду курицам, присела на крыльцо в ожидании постояльца, но тут же в нетерпении вскочила, подхватившись, побежала на реку, где в последнее время он всё пропадал, снабжая их рыбой.
Весь прошедший месяц, скрываясь и соблюдая осторожность Любава и Феофан встречались друг с другом в разных местах. Любаве было тяжельче всего, но свекровь, занятая возникшими семейными проблемами ослабила вожжи и контролировать младшую невестку стала меньше. Вот и пользовалась этим Любава, сбегая на встречи с любимым.
Горька была их любовь, словно полынь во рту и сладка одновременно. Время, проведенное вместе пролетало незаметно, вот и сегодня с трудом оторвав от себя Любаву Феофан первым шагнул из кустов на берег и подхватив с травы плетенную корзину начал подниматься по песчаной насыпи наверх.
-Вот ты где! –запыхавшись воскликнула Пелагея, которая не успела спуститься к воде, -а я обыскалась тебя везде, потом подумала, Феофанушка с утра на реку собирался и бежать сюда!
-Что за спешка? –спросил её мужчина, быстро оглядываясь на кусты, из которых он только что вышел и где, скрываясь сидела Любава.
-Так наставник велел тебе на службу прийти, -доложила Пелагея, забирая из его рук корзину, -говорит разговор к тебе у него есть, серьёзный.
-Раз велел, значит приду, -буркнул Феофан, стараясь побыстрее уйти с берега, -что зазря бегать? Вернулся, рассказала бы!
-Что-то боязно за тебя стало, -заоправдывалась Пелагея, видя, что Феофан не доволен её приходом.
-Кого здесь бояться? –усмехнулся тот, -комары да слепни, а больше и нет никого!
Обмахивала Любава платочком огнем горевшие щеки, думала.
Тяжела запретная любовь, камнем лежит на сердце, давит на плечи. Сколько веревочке не виться, а конец близок. Долго беседовали про меж собой Феофан и Любава, решая, как жить им дальше, разные варианты рассмотрели, выбрали один –уйти вдвоём в Тобольск, затеряться там, спрятаться, а там, глядишь, с божьей помощью и наладится всё. Но у всякого своё желание.
Первой беременность Любавы заметила свекровь, родившая шестеро детей, трое из которых умерли в младенчестве. Притащилась за невесткой в баню, принесла любимому сыночку холодного кваса и глаза вытаращила на округлившийся стан невестки. Жили они с Савином к тому времени в отдельном доме, да и просторные сарафаны скрывали живот.
-Ты что же, сынок, радостью с нами не поделился, -налетела она на сына, отдыхавшего от банного жара на приступочке возле неё, -а я, оглашенная и не вижу ничего! –всплеснула Авдотья руками.
-О какой радости ты, матушка, мне талдычишь, не пойму? –увалень Савин, раздобревший на материнских харчах даже и не понял о чём речь идёт.
-Понесла Любава-то, -обрадовала его мать, -быть тебе отцом! Слава Богу, не пустоцвет, а то мы с отцом уж задумались о другой невесте для тебя! В это время банная дверь отворилась и из неё вышла Любава.
-Что ж молчишь ты, Любавушка, -зажурчала свекровь, -разве ж враг я тебе? Радость-то какая! Обрюхатела ты! Дай Бог ребеночка нам, да дай Бог хорошего! Побегу, тятю твоего обрадую, Савин, радость-то какая! –Авдотья подхватилась и кинулась к избе. Супруги помолчали немного, Савин растеряно, Любава угрюмо, не знала она точно чей в ней ребенок, но сердцем чувствовала - Феофана.
-Ну, идём что-ли в избу, -сказал муж и она молча, повинуясь зашагала за ним.
Рожениц в Кокушках оберегали, а Любаву особенно. Авдотья, опасаясь, как бы младшая невестка не скинула дитя, освободила её от тяжелых работ. Решая, кто из невесток и какую работу будет выполнять на неделе, поручала Любаве несложное, при этом нещадно гоняя старших невесток: села шить без благословения – ломала иголку или распарывала шитье. Сходила по воду без благословения – выливала принесенную воду.
Строго следила, чтобы Любава не трогала кошек и собак - у новорожденного будет «собачья» старость или щетинка на коже; не перешагивала через оглобли - горбатый будет. Любава не должна была целовать покойника при прощании и провожать его на кладбище. Исключение сделали лишь для Агафьи, бабушки Любавы, но и то, заставили женщину положить под мышку хлеб - оберег и не дали прикоснуться к покойной.
Она ни в коем случае не должна была работать по церковным праздникам - это запрет для всех верующих, нарушение его беременной, как считали, неизбежно должно было отразиться на новорожденном. А чтобы избежать «порчи» Любава не должна была забывать регулярно креститься и читать молитвы. И конечно же женщина никуда не выходила без сопровождения, даже на службу. Здесь в полумраке молельни разглядывала она украдкой лицо любимого, стараясь сохранить в памяти каждую черточку.
Встреч меж ними больше не случилось, да и какие встречи если пузо на лоб лезет? Но Любава скучала отчаянно, до слез, вспоминая, что было меж ними раньше. И вовсе поникла, когда на одной из служб Осип обвенчал Феофана и Пелагею по всем обычаям, существовавшим в их общине. Как она тогда устояла на ногах неизвестно, до крови прикусив нижнюю губу, стараясь сдержать слезы, рвущие наружу.
Была невеста неказиста, розовела от смущения, перебирая пальцами лестовку- плетеную кожаную ленту, сшитую в виде петли. Такие лестовки сопровождали кокушенцев всю их сознательную жизнь, ибо внутрь этих четок вшивалась молитва. Маленькой Любаве первым о ней рассказал дед. Посадив на колени и дав в руки девочки четки, объяснил, что знаменует эта лента одновременно и лестовицу (лестницу) духовного восхождения от земли на небо и замкнутый круг, образ вечной и непрестанной молитвы.
-Смотри, -говорил он девочке, -начало и конец лестовки отмечены промежутками без ступеней, это небо и земля. А ещё она разделена на неравные участки:12 ступеней означают 12 апостолов, следующие 40 ступеней - сорокодневный пост Господа Иисуса Христа, последующие 33 ступени означают 33 года земной жизни Иисуса Христа, а далее 17 простых ступеней означает 17 ветхозаветных пророчеств о Христе или семнадцать годиков, что Богородица носила Иисуса Христа, 9 ангельских чинов. Вот так-то, Любава, -Трофим ссадил малышку с коленей и добавил, погладив большой, мозолистой рукой по голове:
-Отчитывай ежедневно семь лестовок с поклонами земными и маховыми, и Господь тебя не оставит, дитя.
Что и делала сейчас взрослая Любава, перебирая ступеньки-узелки, читая про себя молитву, стараясь отвлечься от того, что происходило вокруг неё. Слезы застилали глаза, и она опускала голову ниже, чтобы женщины, стоявшие вокруг не заметили её отчаяния.
-Что-то женишок-то как неживой был, -перешептывались между собой старшие невестки, когда вся семья вернулась домой.
-И я заметила, квёлый, -подговорилась к ним Авдотья, -хорошо, что пристроили вековуху, всё не одной век доживать, а что до жениха, так хороша парочка вышла: гусь да гагарочка, -она громко рассмеялась, но тут же осеклась под сердитым взглядом мужа, переключив своё внимание на Любаву.
-А ты, голубка, сбелела как будто, -показушно засуетилась она, стараясь отвлечь от себя внимание мужа, зубоскальство и злорадство он не приветствовал.
-Шла бы к себе, лебёдушка моя, белая, а мы без тебя здесь управимся –велела она Любаве, глазами приказав невесткам браться за шитьё, -душно в молельне было, пояснила она сыну, зашедшему в избу, -вот и разморило красавицу нашу, а ты, сынок, не чурайся и проводи Любавушку до горницы, всё ж твоё дитя под сердцем носит.
Молча вышла невестка из избы, привычно подчиняясь свекрови. От горя ненавидела она в тот момент всё семейство Костоламовых, а Савина особенно и лишь оставшись одна, дала волю слезам, понимая, что в этот раз разошлись их дорожки с Феофаном окончательно.
Наступление родов в Кокушках скрывали до последнего момента, так как считали, что «оглашение увеличивает болезни и бывает причиною продолжительного разрешения от бремени» и за каждого узнавшего о родах придется «столько мучиться, сколько у него волос».
На последнем сроке не появлялась Любава и на людях, старательно молясь дома. Рожали кокушенские бабы, по обычаю, вне жилого помещения: в голбце, во дворе, в хлеву, в амбаре, в бане. Ибо считалась в тот момент женщина нечистой. Общинники строго придерживались правила, передаваемого от отца к сыну: «Беременная должна строго помнить обычай, что она не должна родить нигде, кроме бани; даже если роды происходили зимой, «когда баня холодная и её не успевали протопить».
И хотя в воздухе уже чувствовалась весна, морозы и снегопады отступать не собирались, заставляя деревенских жителей отсиживаться по избам. В одну из особо холодных ночей пришло время рожать Любаве. Она громко застонала, чувствуя боль и заспанный Савин рысью метнулся за матерью, вслед за которой прибежали и старшие невестки.
Мужиков отправили топить баню, а женщины постарались облегчить боль роженице: развязали все узлы вокруг и на ней, расплели волосы, вернувшегося Савина поставили посреди горницы, заставив охавшую от боли Любаву проползать между его ног, как через дугу, имитирующую рождение и символизирующую разрыв замкнутости. После женщину заставили перешагнуть через топор, и Авдотья начала поить её с куриного яйца приговаривая:
-Как курица яичко скоро сносит, так бы и раба божья Любава скоро распростралась бы.
Боль разламывала поясницу женщины и её тут же положили спиной на принесенные полешки и катали по ним, усиливая в разы мучения роженницы. Вскоре со двора прибежал взволнованный Перфилий, отец Савина с сообщением, что баня готова и роженицу со всей предосторожностью повели туда, чтобы «распарить» и «размягчить» её тело.
Мужиков в баню не пустили, отныне вход сюда для них был закрыт, первые восемь дней после родов она тоже проведет здесь и в это время с ней никого не будет. В этот период даже разговаривать с роженицей старались поменьше и после возвращения её в дом общения с ней избегали все, «живущие в вере». Жить ей предстояло в это время отдельно ото всех, чтобы остальные не осквернились через разговор или прикосновение. Лишь пройдя обряд очищения, через сорок дней, роженица могла сесть за стол с остальными членами семьи. Металась Любава по палатям и вместе с ней метались диковинные тени по стенам бани, освещенные лучинами и маленькой лампадкой, стоявшей перед иконой.
-Крупное дитя идёт, -сказала Авдотья, глядя на черные полукружья под глазами невестки и искусанные губы, -как бы не уходилася лебёдушка наша, беги Стеша до хозяина, пусть запрягает лошадь, да едет до вековухи, не справиться нам без её помощи, -приказала она одной из невесток.