Хук слева от красавицы
Марья испарилась. Романов бросил лучшие розыскные силы на её обнаружение, но – безрезультатно. Он посоветовался с Марфой и Радовым, и втроём они решили не сообщать детям об исчезновении матери. До поры до времени. Уехала, мол, скоро будет.
Их отец с головой ушёл в работу. Похудел, скорее даже высох. Оставаясь в одиночестве, плакал, рычал и бился головой о стену.
Ближний круг тяжело переживал эту трагедию. Когда Королёв узнал, что Марья исчезла в неизвестном направлении, то развернул бурную деятельность по локализации места её нахождения, подключив спутники и опытных сыскарей, но спустя месяц бесплодных розыскных мероприятий сник и потерял надежду. Решил, что она аннигилировалась.
Женщину, разрушившую жизнь Романова, Королёв депортировал из страны без права возвращения. Ему было нестерпимо жалко Романова, но, посвящённый в детали его косяка с изменой, он жёстко высказался Святу, покрыв его матом с головы до ног.
– Как ты мог?! Так тупо потерять женщину-мечту! Глаза б мои тебя не видели! Мы все любовались ею! Она была отрадой для наших глаз, сокровищем душ наших! Больше такой не будет!
И не стесняясь, заплакал навзрыд.
Через неделю Саныча не стало – его жизнь забрал обширный инфаркт миокарда. После похорон мужа почерневшая от горя Броня переехала в «Сосны» на постоянку присматривать за племянниками и в какой-то степени заменила им мать.
Не вынесла новой потери внучки и Серафима Ильинична. Она умерла от инсульта во сне. Очень тяжело переживал случившееся Андрей Огнев. Как высокопоставленный вельможа, приближённый к Романову, он краем уха слышал о неприятной, донельзя засекреченной истории с его изменой. А как маг знал больше всех фигурантов, вместе взятых.
Не теряя времени, Андрей взял отпуск за свой счёт и бросился самостоятельно искать женщину, которую любил без памяти все годы с того момента, как впервые увидел её на роковом мосту. Обожал её молча, без намёков и упований. От одних только мыслей о ней он наполнялся жаждой жизни. А Марья, прекрасно осведомлённая о его терзаниях, грела его любовью свою душу.
Молитва привела его туда, куда надо. Огнев начал с того, что посетил квартиру Марьиной бабушки и стараниями вдовца Арнольдо откопал сыщика, который в своё время отыскал иголку в стоге сена – родителей Марьи. За определённую сумму тот отвёз Андрея в Италию, на виллу Корнеевых.
Старенькие художники наотрез отказались разговаривать с ним. «Ничего о Марьюшке не знаем!» – заявили они и в следующий его визит. Но когда на третий день Огнев привёз им гору красок, холстов и кистей, а в придачу задорого купил у них несколько картин, они сдались.
Пригласили Огнева в дом, показали всё, что нажили и совершенно очаровались красивым, добродушным, приятным во всех отношениях соотечественником. По большому секрету признались ему, что Марья уехала на крошечный греческий островок Патмос в Эгейском море, где Иоанн Богослов принял Откровение. Свой телефон она выбросила ещё в России, а новый не купила, поэтому связи с ней нет.
Окрылённый Огнев в тот же день улетел в Афины, откуда за пять часов на пароме добрался до Патмоса. Он так переволновался, да ещё и перегрелся под палящим солнцем субтропиков, что едва не свалился в кипевшую за бортом воду.
Оказавшиеся неподалёку афонские монахи оттащили его в тень, приложили к его вискам носовые платки, смоченные в каком-то элексире, и Огнев пришёл в себя.
Он стал слушать их разговор. Более того, на расспросы чернецов отвечал на чистейшем греческом, крайне удивив их и обрадовав. Иноки рассказали белокурому русскому богатырю, что едут на священный остров поклониться месту обитания любимого Христова ученика и помолиться в пещерном храме, в котором апостоле Иоанне принял Откровение и надиктовал апокалиптическую информацию своему помощнику.
Марью он нашёл быстро. Жители охотно показали ему домик, купленный русской оморфо, то есть, красавицей, у самого моря.
Она сидела на высоком, как табурет, отполированном волнами камне и смотрела на море – такая милая, нежная и любимая. Самая родная в целой вселенной в своём светлом ситцевом платье и такой же косынке, из-под которой выбивались золотые её кудряшки.
Андрей опустил на землю рюкзак. И замер в десяти метрах от неё, не решаясь позвать или подойти, чтобы не испугать. Марья сама повернулась к нему. Всмотрелась. И весело засмеялась.
– Андрюшка, ты? Нашёл таки! Кто бы сомневался! Надеюсь, за тобой нет хвоста?
Вскочила и побежала к нему. У него подкосились ноги.
Они обнялись. Андрей так прижал её к себе, что у неё хрустнули кости. А она его собой обтекла, обвила, припала к нему, как вконец разряженное устройство к долгожданному источнику питания.
Он осторожно приподнял её за подмышки, так что их лица соприкоснулись, и его красивые рисунчатые губы под мягонькими усами прильнули к её губам.
– Солнышко, тут слишком хороший обзор, пойдём в дом, – ласково улыбнулась гостю она.
И потянула его в почти игрушечный домик. Показала свои владения. Две комнаты, кукольно хорошенькая кухонька. Она отвела его в душ, и пока он смывал пыль и пот, накрыла стол.
Он вышел к трапезе, посвежевший и, как всегда, румяный, кровь с молоком сибирский богатырь в армейских шортах и футболке хаки. Сел на предложенный плетёный стул. Дверь наружу была распахнута, ветер доносил до них йодистый запах моря.
– Боже, ты единственный, кого я хотела бы видеть из россиян. И Господь сподобил прислать тебя. Все остальные вызвали бы у меня ожог! А ты – нет, ты – бальзам! Вот, угощайся. Я ем всё местное: козий сыр со сладким чаем, лепешки, рыбу, помидоры, цукини, тыкву. На соседнем острове пасутся стада коз и овец, там есть трава, а здесь только камни и библейская атмосфера… Но как же тут моей душе хорошо!
– Так ты удрала сюда от Романова?
– А от кого же? Он предатель. Ещё и враль. И я не хочу его больше видеть и слышать! И говорить о нём тоже. Я уже подыскала в Афинах русскоязычного адвоката, и он на днях займётся бракоразводным процессом. Думаю, в интересах Романова не поднимать шума, а договориться. Дети останутся в России, понятно, он мне никого не отдаст.
– А в Россию вернёшься?
– Андрей, я скажу тебе сейчас одну вещь, которую ты вряд ли поймёшь. Это надо прочувствовать. Когда у тебя в груди даже не яма, а целый котлован, наполненный болью, то тебя скручивает в жгут от этой нестерпимой муки. И нечем её прекратить или хотя бы уменьшить. А здесь, на Патмосе, эта боль отпустила. Я даже стала петь и танцевать вон на том пирсе, глянь! Он уходит далеко в море. И у меня появились зрители – местные ребятишки. Они приносят мне по утрам букетики гераней, выращенных в горшках, и кладут на подоконник.
– Я рад, что ты избавилась от боли. Тебя вылечил этот святой островок?
– Да, Андрюшенька.
– Но у этого лекарства есть побочка.
– А именно?
– Королёв и твоя бабушка умерли. От горя.
Марья побледнела, как смерть. Низко склонила голову. Крупные слёзы дождём забарабанили по фанерному полу.
Вскочила, побежала в ванную, вымыла лицо. Вернулась, села и сказала сдавленным голосом:
– Мне это известно, Андрюшенька. Оба приходили ко мне во сне. Им там хорошо. Я их поводила по местам, которые мне больше всего нравились. Тебе они тоже знакомы. А что, Броня теперь в поместье? Взяла на себя романят?
– Ага. Смотрит за Елисеем и близнецами.
– Ну вот, она переключилась со скорби на хлопоты.
– А у тебя какие планы, Марь?
– Со временем найду работу. Надо же на что-то жить. Если продам бабушкину квартиру, то мне хватит денег на проживание тут до конца моих дней. Бабушка завещала мне свою жилплощадь. Может, займёшься?
– С радостью. Только доверенность нужно выправить. А как ты сможешь здесь легализоваться?
– Ты забыл, что мои родители – граждане Евросоюза?
– Марья, ты что же, отрекаешься от матушки-России?
– Нет, Андрюша. Но в России мне всё стало немило. Я получила удар ножом в спину. Романов разлюбил меня, раз изменил с первой встречной. Да, прикинь, у меня муж гулящий. Предполагаю, что изменял и раньше. Тебе как его ближайшему сподвижнику это должно быть известно. Хотя из мужской солидарности ты вряд ли его выдашь.
– Во-первых, на моей памяти он ни разу ни с кем не якшался! Хотя женщины на него вешались. Но он их щелчком отсылал в исходное положение. Нет, Романов – ценный мужик. Тебе достался лучший. И он как президент просто божественен. Не знаю, что на него накатило? Я пытаюсь быть объективным, Марья.
– Просто ты, Андрей, очень чистый и видишь чистоту там, где её нет. Меряешь своей тарелкой… Его самолюбие моим побегом слегка уязвлено, но, думаю, он скоро утешится. Уверена, он рад, что я удрала. Теперь он сможет разгуляться, препятствий нет! И без проволочек согласится на развод. Я больше не смогла бы ему верить, понимаешь? Ни одному его слову! А тут я могу спокойно зализывать раны. И здесь меня никто не найдёт.
– Но ведь я тебя нашёл.
– У тебя сердце доброе! Оно и привело сюда.
– Марья, мы оба знаем, что ты изначально предназначалась мне. Помнишь мост? Я шёл к тебе, так было условлено на небесах, но Романов тебя перехватил.
Марья ещё больше закручинилась.
– Бедный ты мой Андрюшенька. Бедные мы с тобой… Раньше я держалась правила Татьяны Лариной: «Но я другому отдана и буду век ему верна...» и не замечала других мужчин. Они все были для меня бесполыми. А теперь я свободна, как ветер. И стала замечать взгляды. Оказывается, есть много очень привлекательных мужиков. И среди них самый-самый – сидит передо мной на плетёном стуле и ест апельсин. Ты на сколько дней взял отпуск?
– На две недели. Но могу дистанционно ещё на пару недель продлить, так пообещали в канцелярии.
– Андрюш, а давай поездим по Греции? Здесь так много исторических жемчужин! А одной мне стрёмно шастать.
– Конечно! За счастье сочту. А когда ты разведёшься, выйдешь за меня? – вдруг спросил он с дрожью в голосе.
Марья потупилась. Он взял её руку в свои ладони и осторожно поцеловал. Она обняла его наклонённую голову и поворошила мягонькие, шелковистые, пшеничные волосы. Твёрдо ответила:
– Сочту за великую радость, Андрюша!
– Слава Господу всемилостивому.
– Но надо ещё дожить до развода. А если Романов взбесится?
– Я встану на твою защиту в любом случае. Ты дала мне надежду на то, что станешь моей, поэтому мои силы утроились.
– Мне надо привыкнуть к твоему предложению. И только после развода, в статусе вольной, я смогу сказать тебе окончательное «да».
– Я ждал столько лет! Потерплю ещё немного. Но теперь я смогу мечтать о моей Марья. И целовать тебя.
В этот миг под чьими-то шагами застучали друг о дружку и посыпались камешки на тропке и кто-то вырос в проёме двери. Марья жалобно вскрикнула.
Это был Романов собственной персоной.
Во всё время разговора Марьи и Андрея он стоял у простенка и слышал все до последнего слова. Муж предстал перед женой в ослепительно белой рубашке с закатанными руками и шортах.
Непринуждённо вошёл в комнату. Сказал: «Ну привет, заговорщики!»
Марья вскочила и хотела рвануть на улицу, но вход уже загораживали два амбала в безукоризненно белой офицерской униформе. Святослав Владимирович вежливо заявил:
– Марья Ивановна Романова, у меня на руках от правительства Греции официальное приглашение на посещение святого места. Кроме того, есть предписание о твоей депортации как жены президента РФ, заблудившейся на просторах Эгейского моря. Сделка по купле-продаже этого дома признана недействительной, деньги уже возвращены на мой счёт. Здесь чтут семейный кодекс и не приветствуют беспутных шалав, сбегающих от мужа и детей.
Затем он повернулся к премьеру и язвительно сообщил:
– Тебе, Андрей, от меня респект и индульгенция. Ты сказал Марье, что я никогда ей не изменял, и правильно сделал. Я высоко ценю твоё правдолюбие. Плюс отдельное спасибо, что ты не вертел головой по сторонам и потому не замечал моих людей, которые сопровождали тебя на пути к Марье. Ты, конечно же, вернёшься с нами. Я на тебя зла не держу, наоборот, благодарен тебе. О том, что ты любишь мою жену, я всегда догадывался. Это не преступление. Ты хороший чел и отличный функционер, я тобой дорожу. И буду рад продолжать с тобой работать.
Потом он повернулся к остолбеневшей жене и произнёс:
– Нас ждёт вертолёт, ягодка.
Одной рукой он властно обнял за талию безвольную Марью, другой взял её за подбородок, крепко поцеловал в губы и вывел наружу. Невдалеке, на относительно ровном пятачке, красовался пятнистый военный вертолёт с надписью «Россия».
Романов отвёл туда Марью, подсадил, запрыгнул сам. Особисты закинули в салон её пожитки, которые уместились в двух чемоданах, и рюкзак Андрея.
Огнев изъявил желание лететь в кабине с пилотами.
Винтокрылая машина последнего поколения легко преодолела полторы тысячи километров без дозаправки и через три часа экипаж и пассажиры уже пересаживались на президентский самолёт, ожидавший их в Майкопе.
Романов отвёл Марью в блок для отдыха и оставил её там для размышлений. Всю дорогу до Москвы он разговаривал с Андреем. Расспрашивал его о сибирском детстве, юности, о годах обучения. Президент испытывал огромную благодарность к парню, который, хоть и не желая того, вернул ему Марью и смысл бытия.
Огнев это понял и внутренне успокоился. Опасение мести со стороны Романова уступило место радости, что всё возвращается на круги своя и что Марья по любому будет где-то рядом, а не в чужой стороне или в полной неизвестности.
Через полтора часа они уже высадились в Москве.
Романовы прибыли в поместье глубокой ночью. Всё кругом сладко почивало. Молодые алабаи подбежали к Романову и хотели залаять, но он цыкнул на них и одновременно дружелюбно потрепал по загривкам. Сопроводив хозяев до дома, собаки вернулись на свои лежаки.
Дома Романов жестом пригласил Марью на кухню что-нибудь поклевать. Там на плите их ждали тёплые ещё блюда, приготовленные лучшим кремлёвским поваром Арнольдо Пушкиным, которого Броня попросила по-родственному захаживать в “Сосны”. Вдова и вдовец внезапно подружились.
Марья помыла руки, сполоснула от пыли лицо. Романов сделал то же самое. Они сели есть. Марья ни разу не взглянула на мужа. А он буравил её глазами и, боясь сказать лишнее, предпочёл пока молчать. Когда голод был утолён, Свят сказал:
– Оставь всё как есть, – и силком повёл её в спальню.
– Испортится же еда, – жалобно промяукала она.
– Я сам позже в холодильник заброшу.
В спальне он раздел её и уложил. Сам сел рядом. Глубоко вздохнул.
– Просьбы есть?
– Да.
– Слушаю.
– Огнева не трогать.
– В смысле?
– Ну чтобы его завтра не нашли в канаве с пробитой головой.
– Романова, ты на своих тёплых морях совсем перегрелась? Он же мне тебя вернул! Чтобы я своего друга обидел? Да я ему премию знаешь какую выпишу! Ещё есть вопросы, пожелания, упрёки?
– Есть. Отпусти ты меня с Богом. Я прошу развода.
– Нет.
– Романов, ну зачем я тебе? Тебя тянет к другим женщинам. И это неостановимо. А я уже отработанный материал.
И горько, безутешно заплакала. Спряталась под одеяло, заглушившее её плач. Вскочила, побежала в ванную, заперлась там, включила воду и от души наревелась в голос. Потом посидела на бортике мраморной ванны с полчаса, успокаиваясь. И такая вдруг ненависть родилась в её сердце к нему! Представила, как он тискается с черноволосой, и ей аж дурно стало.
Примерно в три ночи она бесшумно выскользнула из ванной и на цыпочках пошла к двери. Повернула ручку: увы, дверь заперта на ключ! Вот же гад! Она села в кресло и поджала ноги. Сон сморил её, и она уснула.
Пришла в себя уже в постели. Он ласкал её, и тело её, выгибаясь дугой, предательски отвечало на его нежности. А Романов уж расстарался, раздухарился! Себя переплюнул: сотню медовых словечек нашептал ей на ухо, сыпал поцелуями один слаще другого. И не стало у неё сил сопротивляться тому, кто так сильно желал её и так больно обидел.
– Прости! Урок вызубрил! Калёным железом выжег у себя на лбу: не прелюбодействовать даже в мыслях! Спиртное больше – ни-ни! Бросил! В семье Романовых отныне и присно воцаряется сухой закон! Я всё усвоил, Марья. Не убегай от меня больше! – воззвал он к ней после долгого, нестерпимо сладкого милования. – Обещаешь?
– Пока воздержусь.
– Вот как, значит, ты поступаешь со мной?
– Можешь выслушать? Отдохни от трудов!
– Ну, давай, поучай!
– Я уже эксперт по боли, Романов. Испытала её и при родах, и смертную. Так вот, боль от измены – страшнее всех, вместе взятых! Разве я не понимаю, почему ты меня разыскал?
– Ну и почему?
– Причин много: подмоченная репутация главы христианского государства, от которого сбежала жена; дети без мамки и так далее. Но это всё фигня, которую можно пережить. Есть более важный момент.
– Ну, давай, умничай. Я уже соскучился по твоим силлогизмам.
– Ты как тонкий человек, как интуит, просто панически боишься боли, которая тебя накроет, если я выйду за другого!
Он откинулся на подушки и заложил руки за голову.
– А знаешь, ты права! Ты, Марья, как и я, терзалась ревностью. Но ревность – это всего лишь репетиция перед изменой любимого человека. Тренировка, чтобы сразу не подохнуть от боли. Организм микродозами приучается к яду. И если прелюдия такая болезненная, то что будет, когда случится сама измена? Я тебе понимаю, Марьюшка, и сочувствую.
– Спасибочки.
– Но если ты будешь каждый день меня тыкать мордой в битое стекло, я ведь могу дать тебе развод!
– А давай обойдёмся без тыканья! Просто дай мне развод!
– Э, нет! Это я тебя пуганул, чтобы ты не слишком борзела. Я ведь предотвратил твою измену! Андрюшка уже слюну пустил и настолько расхрабрился, что изъявил желание с тобой, замужней бабой, целоваться. А мы с тобой знаем, как ты реагируешь на поцелуи! Вся вибрируешь и дугой выгибаешься, сладострастница эдакая! Вспомни, сколько раз я усмирял тебя одним-единственным поцелуем? И ты этому наглому Огневу ведь по роже не дала, когда он начал к тебе приставать! Сразу на шею к нему кинулась! Если бы я не помешал, он бы тебя уже чпокал на всю катушку!
Марья отодвинулась от мужа на край кровати и повернулась в нему спиной.
– Ага, началось отлучение от тела! Андрейкины объятия не можешь забыть!
Марья села и стала ломать руки.
– Ты не понимаешь! Вот ты мой законный супруг, а я тебе верная жена, нарожавшая тебе полну горницу детей. И ты взял мне и изменил! А ему я – вообще никто! Но он, которому я не жена и не нарожала ему футбольную команду, просто тихо и безответно любит меня много лет, ни на что не надеясь. И при этом ни разу мне не изменил. Ну кто я для него? Пшик, мечта, дырка от бублика, дуновение ветра! А он мне верен!
Марья пробалабонила всё это и осеклась. Потому что установилась зловещая тишина.
Романов соскочил с кровати и так ударил ногой по задней её дубовой спинке, что она раскололась. Он обогнул ложе, подскочил к Марье и заревел, как ударенный по лбу бык.
– Ах ты ж самка ненасытная! Перемены тела захотела! Целомудренного монашка присмотрела себе, неизрасходованного! Чтобы ублажал тебя ночами напролёт! Ты же подставляешь хорошего парня! Я теперь вынужден буду погнать его с должности! И сделать так, чтобы карьера его закончилась раз и навсегда!
Марья почувствовала, что задыхается и сейчас лопнет. Не выдержала и сорвалась с кровати. Побежала к двери, но вспомнила, что она закрыта на ключ. Хотела метнуться в ванную, но он перехватил её на полпути и поволок к кровати.
– Нет уж, разговор не окончен. Выслушай правду до конца! Ты обижена из-за измены! Ладно, пусть, хоть её по факту и не было! А сколько я от тебя натерпелся? Сколько раз я на крыльях домой летел, а меня встречала перекошенная кислятина! Сколько раз ты куда-то пропадала, а у меня каждый раз сердце ухало в пятки. А он, моторчик, изнашивается ведь! Ты меня методично в могилу вгоняешь, чтобы потом выйти за свеженького?
Он схватил её за плечи и начал трясти, кидать на кровать, осыпать пощёчинами и бить кулаками. Марья вырвалась, перекатилась, упала на пол и быстренько заползла под кровать. Романов схватил её за ногу и стал вытаскивать наружу. Но она рассчитала силы и со всего маху саданула его ногой, да с такой силой, что он отлетел в другой конец комнаты. Тогда она быстро выползла и побежала к окну, намереваясь выпрыгнуть, но он уже пришёл в себя и в три прыжка оказался рядом. Прижал Марью к стене и сдавил её шею.
– Всё циклично! – выквохтала она и обречённо приготовилась к безвременной кончине. – Только на этот раз запомни, где я буду зарыта. Может, хоть цветочки там посадишь…
Но Свят повернул её лицо к себе и с животным наслаждением впился ртом в её разбитые губы. И потом долго и сладострастно утюжил жену до полного изнеможения. Измочаленные, они упали, наконец, каждый на свою подушку и отключились.
Дети внизу уже позавтракали и ушли в школу и в вуз, вернулись, пообедали и пошли гулять, когда их отец и мать, наконец, проснулись. Романов встал и отдёрнул шторы. Солнце ослепило его. Возвращаясь к жене, он бросил взгляд на зеркало в простенке. На его правом бедре красовался огромный синяк размером с Марьину ступню.
Он подошёл к жене. Её тело напоминало разноцветную палитру: синяки и кровоподтёки сплошняком покрывали его. Лицо, по счастью, оставалось чистым. Он аж замычал от жалости. Марья разлепила глаза и, проследив за его взглядом, оглядела себя и ужаснулась.
– Романов, что же мы вчера натворили?!
– Пометили друг друга. Чтоб чужим неповадно было лезть на нашу территорию!
– До чего же мы докатились, Свят! Какой позор! Президент страны и первая леди подрались, как последние хабалы…
– Это была не драка.
Она удивлённо воззрилась на него.
– Бои без правил?
– Нет, Маруня, это было избиение. И мне нет прощения! Я сам себя арестовываю на пятнадцать суток. Улетаю на Дальний Восток разгребать тамошние проблемы. Попробую загладить свою вину.
– Это я спровоцировала. Нельзя сравнивать могущественного альфа-самца с другим не менее могущественным альфой. Вот и выбесила тебя.
Романов погладил Марью по голове и спросил:
– Солнышко, а что это был за хук ногой слева? Твоя хорошенькая ножка бьёт, как стенобитное орудие! Небесный покровитель помог?
– Об этом помолчу. Давай лучше попросим прощения у Бога...
– Только умоемся и приведём себя в порядок.
Вскоре, освежённые, причёсанные и одетые в чистое, они уже стояли на коленях перед образами и молили Бога простить им вчерашний кошмар. Потом спустились вниз и мирно поужинали.
– Ты Огнева не уволишь? – робко спросила Марья.
– Вот ещё! Не собираюсь я из-за семейных распрей разбрасываться ценными государственными кадрами! И ещё знай: именно его я готовлю в свои преемники, пока наш Ванька не подрастёт и не сменит его на боевом посту. Так мне старец сказал: Ивана готовить в свои преемники. А его воспитателем и впоследствии регентом я назначу Андрея.
... Они в обнимку пошли в бор. Их увидел Елисейка и пронзительно закричал: «Пап, мам!» Через несколько минут на них налетела вся романовская ватага. Услышав шум, прибежали Марфа с Радовым. Столпившиеся Зая, Антоныч, Броня и Эльза Карловна взволнованно ждали от хозяев объяснений.
Святослав Владимирович детей перечмокал. Антонову перепало крепкое рукопожатие, дамам достались похлопывания по плечу и искренняя благодарность от главы семейства. А остальных ждал остроумный рассказ о приключениях родителей, придуманный от начала до конца, но всех от пуза насмешивший.
– Мамочка, мы с Радовым рассмотрели твои синяки. Дела совсем плохи? – улучив момент, тихонько спросила Марью старшая дочка.
– Видимо, так было надо, доча. Мы с папой оба набрали шишек в свои корзинки. Он тоже настрадался. Я так благодарна тебе, Марфинька, горлинка ты моя, за помощь и поддержку!
И жизнь продолжилась.
Продолжение Глава 78.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская