Кукушки. Глава 14.
Пелагея поправила котомку за плечами. Жаркий выдался денёк, на небе ни облачка, ни ветерочка и, хотя она ушла из дома ещё до восхода солнца, всё равно не успела управиться до полудня. Искала она в лесах, окружавших Кокушки заветную траву, которая растет только в определенных местах и собирать которую следует только в определенный день.
Обладает сия травка поистине страшной силой лишает человека воли, суть посильнее заваришь и разума. Слышала Пелагея о траве этой ещё ребёнком, когда жила в своей семье, от старой бабки, твердой рукою управляющей большим домом.
Отец Пелагеи служил в приказе и проживали они в Москве в славное время, когда находились на престоле несовершеннолетние цари Иван V и Петр I при Софьи Алексеевне, которая возглавила правительство. Отец Пелагеи был ярым приверженцем матушки Софии за это и пострадал, когда её имя было исключено из царского титула, а саму её отправили без пострижения в Новодевичий монастырь, где она переписывала книги. При повторной её неудачной попытке вернуть себе престол была подстрижена в монахини. А все сторонники опальной царевны, избежавшие казни, были высланы из Москвы в кратчайшие сроки.
Сложным был путь семьи за Урал, где решился укрыться от гневливого Петра Алексеевича отец Пелагеи. Умерли в дороге два братика маленькой девочки, захворала мать и осталась в чужой земле старая бабка. В Тобольске отец чудом удалось купить старый домишко, который не стал родным для матери девочки, она скончалась и через год в дом пришла чудаковатая, нелюдимая татарка Фатима, нанятая нянькой для оставшихся в живых детей.
Именно она обладала знаниями трав, лечила сломанные кости, заговаривала зубную боль и владела тайной приворотов. Отец, ушедший рубить лес, вскоре пропал и Фатима стала для них родной матерью. Времена были тяжелые, смутные, поэтому обучила она Пелагею всему, чему знала сама. И жить бы той и радоваться, но, заболев, названная матушка скончалась, сгорев за несколько дней, не помогли и тайные знания, а Пелагея волею судеб оказалась в Кокушках.
Она уже и не надеялась, не веря в своё семейное счастье, смирилась с тем, что быть ей вековухой, когда в её избе появился Феофан. Поначалу она особо и не обратила на него внимания, слишком сильно пострадало его тело, и она занялась привычным для себя делом, лечением страждущего. Просыпалась ночами, чтобы напоить его отварами и обтереть исходившее потом тело, перевязывала и чистила культи, вычищая червей из загнившей плоти, выносила из-под больного испражнения и слушала нежные слова, которые он кому-то говорил в горячем бреду. Именно они разбередили её душу и заставили трепетать сердце.
Когда Феофан начал поправляться и на его щеках появился жирок начали они вести долгие беседы, вместе молиться и потихоньку мечтать о теплых днях. Потихоньку постоялец начал выходить на улицу, где грелся на солнышке, подставляя под его лучи бледное лицо, чуть позже помогать в домашних делах, в коих работником он был неважным, но кротко учился у Пелагеи нехитрому крестьянскому труду.
Женщина поправила котомку, давящую на плечи, собрала она попутно ещё разных трав, несла с собой кору и голубую глину. Жара и лямки котомки давили на плечи, но она, не чувствуя усталости спешила домой, где её ждали и как она надеялась хоть, немного любили хотя бы за то, что она спасла ему жизнь. Дорога вилась меж полей, спускалась в овраги и поднималась на пригорки, а Пелагея всё думала и думала о Феофане, таком беззащитном и беспомощным, но ставшим для неё бесконечно родным.
По деревне она прошла не оглядываясь, сопровождаемая привычным свистом вслед озорных мальчишек, которые в силу своего возраста её не боялись. Сухо кивнула соседке, попытавшейся остановить её каким-то зряшным вопросом и с облегчением взялась за кольцо на воротах, дома.
В сумрачной прохладе избы сняла с себя котомку и бросила её на скамью возле входа, босыми ногами прошлепала по полу к деревянному ведру с водой. Пила долго и вкусно из своего ковша холодную колодезную воду, принесенную, как видно, совсем недавно, Феофаном и закончив пить отправилась на его поиски. Постоялец сидел прим бани, починял прохудившиеся бредни, планируя с утра пойти на реку.
-Умаялась, сердешная? –спросил он Пелагею и от его голоса у неё сдавило сердце и выдавило внезапную слезу.
-А на реку собрался, ушицей тебя побаловать хочу, вот только сеть у тебя старая совсем, гнилая, да и я рыбак так себе, последний раз в детстве ловил, а после всё недосуг было,-виновато сказал он, перебирая пальцами бренди, -а может морды изладить и поставить, а? Что думаешь?
-Добытчик ты мой, вырвалось у Пелагеи, и она в миг покрылась красными пятнами от того, что, не удержавшись сказала. Что же ответит Феофан? Отмолчится ли? Заметит ли это «мой» которое не удержавшись слетело с языка? Женщина замерла ожидаючи и понуро опустила плечи, когда постоялец заговорил на посторонние темы, сделав вид, что не услышал её.
-Ничего, -мысленно утешила себя Пелагея, -травка своё дело знает, всё равно моим станешь, а там поглядим. Ночная кукушка дневную завсегда перекукует, а уж расстараюсь, -подумала она. Через несколько дней, когда отвар из заветной травы настоится, она незаметно начнет добавлять его в питьё Феофана, лишая того воли и постепенно приучая постояльца к мысли, что отныне она его судьба и шагать им по жизненной дороге дальше вместе, неся на своих плечах один грех на двоих.
Любава в то же время занята была поминальными днями. Сорок дней после того, как умирал человек, мужчины его рода не брились, а женщины носили черные платки. Поминать покойного требовалась на 3, 9 и 40 день. Каждый, из сорока дней, Осип читал сорокоуст, а в особый день его дополнил родственник семьи, зачитавший особый Сорокоуст (40-кратное чтение Псалтыри за душу умершего).
В эти дни Любава относила на могилу деда остатки общей трапезы, которые освещали в молельне, это были: калачи, кутья, квас, вода, свечи. Все поминальные дни проходили одинаково. Вечером, обычно с 7 до 9 часов, накануне такого дня семья устраивала домашнюю вечерю с молитвами, духовными стихами.
Утром встречали родственников на поминальный обед, в полдни отправлялись на кладбище, чтобы отобедать на могиле Трофима, оставляя на могильном холмике еду и для него. Возвращаясь подавали встречным милостыню, радовались, если удавалось встретить детей считалось, что их чистые души напрямую связаны с ушедшими.
С кладбища ничего не забирали, боялись приносить оттуда даже не розданный на милостыню пряничек, всё рассыпали на могиле для птичек. Любава с детства знала, что принесенная с кладбища вещь может показать покойнику путь к дому. Вечером, до заката солнца, угощали соборных, Осип читал Панихиду и Литию.
Как только солнце начиналось садиться, все выходили во двор, чтобы с ним попрощаться. Считалось, что солнце-это душа предка, которая общается с ушедшими в иной мир.
На сороковой день провели обряд проводов души: полотенце, которое повесили на икону в день смерти Трофима сняли и всей семьёй вынесли за околицу, где с поклонами трижды встряхнули в сторону кладбища. Это был знак, что душа Трофима покинула этот мир и покоится сейчас в царстве небесном.
Хоть и занимали погребальные обряды много времени, но их никогда не нарушали, понимая, что на месте покойного когда-то окажешься и ты, поэтому свекровь Любавы молча отпускала её на все поминальные обеды, страшась гнева Осипа и жёстко отыгрывалась на женщине, когда она возвращалась обратно, Любава, сломленная смертью деда и тихо угасающей Агафьей, особого сопротивления ей не оказывала, послушно выполняя все прихоти неуемной бабы.
В это ранее утро она ломалась над лоханью с портками мужа, к этому времени перестирав вручную гору белья всех домочадцев.
-Что мешкаешь, тетёха, мужики наши давно в поле, а ты всё возишься, -это выползла к колодцу свекровь, чтобы посмотреть, чем Любава занимается.
-Бери шайку да неси к Бешкильке побыстрее нам ещё на помочи идти сегодня, а у тебя конь не валялся! –велела она, сварливо глядя на девушку, складывающее исподнее в деревянный таз.
На реке было тихо, купаться ещё рано, да и купальщики все при деле, в полях, даже малые дети при работе. Любава осторожно спустилась по заросшему травой берегу к семейным плоткам. Их было много по всему берегу, у каждой семьи-свой.
С них рыбачили, полоскали бельё и ныряли рябятёшки, когда слишнивалась свободная минута. Любава опустилась на шершавые доски, встав на колени и принялась полоскать в холодной речной воде нижние рубахи. По привычке она тихо запела и с песней работа пошла веселее. Любава так увлеклась работой, что не услышала шагов босых ног, осторожно ступавших по траве.
-Ты дороженька, ты, Господняя,
Никто по ней не ходил, не прохаживал.
Никто по ней не ходил, не прохаживал.
Только шли, да прошли, да три ангела.
Только шли, да прошли, да три ангела.
Они шли, да вели душу грешную.
Они шли, да вели душу грешную.
-Что ж ты, душенька-душа, мимо Рая прошла?
Что ж ты, душенька-душа, мимо Рая прошла,
Мимо Рая прошла, пошто в Рай не зашла?
Мимо Рая прошла, пошто в Рай не зашла, -тихо пела Любава, и вскрикнув выпустила из рук рубаху, когда услышала голос, незаметно подошедшего Феофана:
-Я бы в Рай-то зашла, да я очень грешна, -подпел он ей, ступая на плотки.
-Как ты здесь? –удивленно спросила Любава, наблюдая как уплывает прочь по зеленоватой воде от неё мужнина рубаха.
-Рыбалил тут, -ответил ей Феофан и прямо в одежде нырнул в реку догоняя кусок ткани. Знал нрав Авдотьи, та непременно пересчитает бельё по возвращению Любавы и тогда не сносить той головы, поедом съест! Та же, прижав руки к груди с волнением смотрела, как гребет Феофан, который плавал с большим трудом.
-Дурачок, ты же мог утонуть, -выговаривала она ему, помогая выбраться на берег, -снимай с себя всё поскорее, на кустах вон развесим, хоть чутка просушим. Часть берега, на котором они стояли занимали плотные ивовые кусты, в которых, в жару скрывались коровы и мелкий скот. Феофан, стуча зубами от холода снял с себя одежду и развесил по веткам.
Любава с жалостью смотрела на его позвонки, проступившие на худой спине, понимая, как нелегко досталось ему перевершивание. Никто не знает какой может быть любовь, ведь у каждого она своя, особенная и не ясно совсем, когда вступит она в голову, закружит, подхватит и понесёт, но только Любава подскочила к Феофану, развешивающему штаны и обняла его со спины, осыпая поцелуями его голову.
-Сокол мой ясный, любый мой, да разве ж я знала, что ты на перевершивание решился, разве ж пошла я взамуж за Савина, знай, что ты на такое решился! Прости меня, грешную, Феофанушка, Христа ради прости! Рыдая, она сползла по его телу вниз обхватив руками ноги. Плакала Любава и её слезы рвали душу Феофану. Он осторожно освободился от её рук, развернулся и поднял женщину с земли.
-Полно плакать, голубка моя, осознанно сделал я этот шаг, моя вина в том тоже есть, скрыл от тебя правду, за что и поплатился. Люба ты мне и до седых волос моих любить тебя стану. Сошлись губы в нежном поцелуе, сомкнулись над ними ивовые ветки, охраняя от всего мира таинство, что меж двух тел происходило.
-Как у нас –то в Раю древеса растут,
Древеса растут купарисовые.
Древеса растут купарисовые,
На них птички сидят-птички райские.
На них птички сидят, птички райские.
Они песенки поют херувимские.
Они песенки поют херувимские,
Херувимские-сиротинские.
Как у нас-то в Раю жить-то весело.
Жить-то весело, жить -то некому…- тихонько напел Феофан, склоняясь над любимой и убирая выпавшие из косы волосы с её лица.
-Что же с нами будет, Феофанушка? –беспокойно спросила она, глядя в родные глаза.
-Поживём-увидим, -ответил ей мужчина, ложась на спину на одну руку, засунутую под голову и другой обнимая Любаву, -то что в Кокушках нам жизни не будет и гадать не нужно, Осип со свету сживет и тебя и меня. Уходить будем, мир большой, авось где-нибудь и пригодимся.
-Это что же всех оставим? Боязно мне, Феофанушка, -прошептала Любава.
-Волков бояться, -в лес не ходить, -ответил ей мужчина, -пойдешь за мной? - спросил он.
-Хучь на край света! –Любава села на траве, поправляя волосы и пряча косу под платок.
-Слышишь? Птицы замолчали! Идёт кто-то! –шёпотом сказала она, -наверное свекруху нелегкая принесла! Девушка быстро вскочила на ноги, поправляя сарафан и выскочила из кустов, чтобы сорвать с веток одежду Феофана. Передав её в руки любимого, она поспешила к плоткам, чтобы сполостнуть лицо водой.
-Так и знала, что тетёха на реке запропастится, -голос Авдотьи был слышен издалека, широко разносился по речной глади. Феофан спешно натягивал на себя одежду, прыгая то на одной, то на другой культяпке, стараясь попасть в штаны.
-Не дождаться тебя! Словно за смертью послали! –заругалась свекровь, как только спустилась с берега.
-Сомлела я, матушка, на солнце, решила чело речной водой остудить, -покаянно ответила ей Любава, прихватывая с мостков шайку с бельём.
-Сомлелааа –передразнила её Авдотья, -халудора ты, девка! Вот и сыну нашему ребеночка всё никак не родишь, бобылка пустотелая! Пошли домой, ещё бельё пересчитать надобно, да развесить на просушку, пошевеливайся! –скомандовала она и тяжело пошагала впереди, вздыхая и охая взбираясь на крутой берег.
-Чей-то шумит вроде как кто-то в кустах? –обернувшись спросила она невестку.
-Корова небось, -равнодушно ответила ей та, изо всех сил прижимая тяжелую шайку к себе, боясь, что свекровь отправится проверять.
-Твоя правда, -неожиданно согласилась с ней Авдотья и поспешила в деревню. Развешивая бельё и помогая стряпать калачи соседям, хоронившим свою старую бабку, Любава неотступно думала о Феофане, вспоминая его ласковые губы и его дыхание, сильные руки и стук его сердца под своей ладошкой. Вечером с трудом вытерпела приставания мужа, брезгливо утирая губы, когда всё быстро закончилось и тихо заплакала, стараясь не всхлипывать, жалея себя за то, что живет с нелюбимым.
3 марта, у меня два праздника: первый -юбилей у мужа-50 лет! И второй-международный день писателя. Я, конечно, вовсе не писатель, но поздравления, так сказать принимаю) В комментариях))