Предыдущая часть
Темнота. Звон бьющегося стекла. Грохот падающих тел.
Я прижалась к полу, как и велел дядя Гриша, чувствуя под ладонями знакомые царапины на паркете — те самые, которые папа так и не успел отшлифовать. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не двигайтесь, — хриплый голос дяди Гриши раздался совсем рядом.
В кромешной тьме квартиры раздавались только приглушённые звуки борьбы и чьё-то тяжёлое дыхание. Кто-то выругался — кажется, Сергей.
Внезапно холодная рука схватила меня за запястье.
— Тихо, — прошептал Игорь. — Это я. Нам нужно выбраться отсюда.
— Но как? — едва слышно спросила я. — Здесь так темно, что...
— Я знаю эту квартиру, помнишь? — в его голосе промелькнула горечь. — Пять лет назад я знал здесь каждый угол.
Я невольно вздрогнула. Да, он знал. Он приходил сюда каждый вечер после работы, целовал меня в макушку, рассказывал про свой день... Прежде чем однажды просто исчезнуть, оставив короткую записку: «Прости. Так будет лучше».
Лучше. Для кого?
Решительный тычок в плечо вернул меня в реальность.
— Ползи за мной, — шепнул Игорь. — Медленно, вдоль стены.
Я подчинилась, вцепившись в его рукав. Откуда-то из глубины квартиры послышался приглушённый вскрик. Кажется, женский. Ирина?
Страх сковывал движения, но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Медленно, почти не дыша, мы продвигались вдоль стены к выходу.
— Осторожно, здесь пуфик, — прошептал Игорь, и я в очередной раз поразилась его памяти.
Наконец впереди забрезжил тусклый свет с лестничной площадки — дверь была приоткрыта. Ещё немного, ещё пара метров...
— Куда-то собрались? — раздался сзади насмешливый голос Демидова.
Луч фонарика ударил нам в глаза, ослепляя.
— Вставайте, — приказал он. — Медленно.
Мы подчинились. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть, что происходит в квартире, но свет фонарика бил прямо в лицо.
— Где документ? — спросил Демидов, и я впервые услышала в его голосе напряжение.
— Какой документ? — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо.
— Не играйте со мной, — Демидов сделал шаг вперёд. — Тот, что был в альбоме. Где он?
— Я не...
— У меня, — раздался голос Кости.
Луч фонарика метнулся в сторону, и я наконец увидела брата. Он стоял, прислонившись к стене, с разбитой губой и странным спокойствием в глазах.
— Отдай, — потребовал Демидов.
— Нет, — Костя выпрямился. — Эта игра затянулась.
Демидов хмыкнул:
— Игра? Ты думаешь, это игра, мальчик? Твой отец украл то, что ему не принадлежало. И теперь мы просто забираем своё.
— Свет должны дать с минуты на минуту, — неожиданно подал голос Игорь. — И наверняка кто-то из соседей уже вызвал полицию. Вы в ловушке, Демидов.
— Заткнись, — огрызнулся тот. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Думаешь, тебя просто так отпустят после всего, что ты знаешь?
Что знает Игорь? Что вообще здесь происходит?!
— Знаешь, Демидов, — голос дяди Гриши раздался откуда-то из глубины квартиры, — я тридцать лет ждал этого момента. Тридцать лет наблюдал, как ты и твои хозяева ищете то, что никогда не найдёте.
— Где эти двое? — резко спросил Демидов. — Маликовы?
— Обезврежены, — спокойно ответил дядя Гриша. — Временно. Они, в отличие от тебя, всего лишь исполнители. Пешки.
— А кто тогда я? — усмехнулся Демидов.
— Ты? — в голосе дяди Гриши прозвучала усталость. — Ты предатель, Андрей. Был им тогда, остался им сейчас.
Внезапно квартиру залил свет — электричество вернулось. Я зажмурилась от неожиданности, а когда открыла глаза, увидела сюрреалистическую картину.
Сергей и Ирина сидели на полу, связанные какими-то проводами. Демидов стоял с пистолетом, направленным в сторону дяди Гриши. Тот, в свою очередь, держал в руках красную папку. Костя замер у стены, сжимая в руке какой-то листок. А Игорь... Игорь стоял, загораживая меня собой, словно щит.
— Итак, — Демидов обвёл всех нас взглядом. — Мы вернулись к тому, с чего начали. Мне нужен документ. И я его получу.
— Зачем он тебе? — тихо спросил дядя Гриша. — После стольких лет... Те, кому ты служишь, уже давно мертвы.
— Не все, — Демидов дёрнул щекой. — И дело не в людях, а в системе. Системе, которую создали такие, как твой друг Соколов. Идеалисты, думающие, что могут изменить ход истории.
— Папа не был идеалистом, — вдруг сказал Костя. — Он был честным человеком. И он пытался защитить нас.
— От чего? — не выдержала я. — Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит?!
Дядя Гриша вздохнул:
— Твой отец, Варенька, был не просто военным. Он работал в особом отделе. И в 1979 году он обнаружил документы, которые... которые могли изменить представление о некоторых исторических событиях.
— И вместо того, чтобы передать их по инстанции, — перебил Демидов, — он их украл. Спрятал. И оставил ключ к тайнику в этой квартире.
— Он не украл, — дядя Гриша покачал головой. — Он спас. Потому что знал, что эти документы никогда не должны были увидеть свет. Что они уничтожат репутацию людей, которые действительно служили стране. И погубят невинных.
— Каких документов? — спросил я, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение.
— Досье, — ответил Костя вместо дяди Гриши. — Личные дела сотрудников КГБ, работавших на иностранные разведки. И доказательства того, что руководство об этом знало. И использовало это.
Я потрясённо смотрела на брата:
— Откуда ты...
— Папа рассказал мне перед смертью, — Костя опустил глаза. — Не всё, но достаточно, чтобы я понял — в нашей квартире спрятано что-то важное. Что-то, что многие хотят получить. И когда он умер...
— Ты решил на этом нажиться, — закончил за него Игорь.
Костя поморщился:
— Я был в долгах. Серьёзных долгах. И Маликов предложил выход — продать ему долю в квартире за цену выше рыночной. Я не знал, что он ищет документы. Думал, просто бизнес.
— А когда понял? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает гнев.
— Когда услышал, как он разговаривает с Демидовым по телефону, — Костя поднял взгляд. — И тогда я позвонил единственному человеку, который мог помочь. Игорю.
— Почему ему? — вырвалось у меня.
— Потому что твой бывший муж, — сухо ответил дядя Гриша, — работает в ФСБ. В том самом отделе, где когда-то служил твой отец.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Игорь? ФСБ? Он же был... обычным бухгалтером. По крайней мере, так я думала все эти годы.
— Ты мне лгал, — прошептала я, глядя на Игоря. — Всё время.
Он не отвёл глаз:
— Да. Лгал. И ушёл от тебя, чтобы защитить.
— От чего?
— От своей работы. От людей, которые охотились за документами твоего отца.
— Достаточно сентиментальностей, — оборвал Демидов. — Соколов, отдай мне бумагу. Или твоя сестра пострадает первой.
Костя посмотрел на меня, потом на листок в своей руке.
— Извини, Варя, — тихо сказал он. — Я так виноват перед тобой. За всё. За то, что бросил тебя одну с папой. За то, что продал долю квартиры. За то, что...
— Костя, — я сделала шаг к нему, но Игорь удержал меня за руку.
— Но я могу хотя бы попытаться всё исправить, — брат поднял взгляд. — Как папа всегда говорил: «Никогда не поздно сделать то, что правильно».
И с этими словами Костя резко разорвал листок на мелкие клочки.
Секунда тишины. А потом грянул выстрел.
— Всё произошло так быстро, — говорила я следователю три часа спустя. — Демидов выстрелил, Игорь бросился на него, они боролись...
Я сидела в машине скорой помощи, кутаясь в одеяло, которое мне дал парамедик. Ночной воздух был прохладным, а я всё никак не могла согреться.
— И как вы объясните тот факт, что в итоге Демидов оказался с пулевым ранением? — следователь, немолодой мужчина с усталыми глазами, делал заметки в блокноте.
— Я... я не знаю. Мне кажется, пистолет выстрелил, когда они боролись.
Я знала, что лгу. Знала, что на самом деле дядя Гриша достал своё оружие и хладнокровно выстрелил в Демидова, когда тот, после борьбы с Игорем, снова направил пистолет на Костю. Но сказать это означало бы впутать старика в неприятности.
— А где сейчас находится этот... дядя Гриша? — спросил следователь.
— Не знаю, — я покачала головой. — Он... ушёл до приезда полиции.
Следователь поджал губы, но ничего не сказал. Видимо, такой ответ его не удивил.
— Что с моим братом? — тихо спросила я.
— Его увезли в больницу. Ранение серьёзное, но не смертельное. Пуля попала в плечо.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы наконец прорываются сквозь барьер шока и адреналина.
— А Игорь? И... эти, Маликовы?
— Маликовы арестованы. У нас на них целое досье — мошенничество, вымогательство, запугивание. Что касается Игоря Северова... — следователь сверился с записями, — он сейчас даёт показания коллегам из... другого ведомства.
Я поняла — ФСБ забрало Игоря к своим. Возможно, я больше никогда его не увижу.
— Могу я идти домой? — устало спросила я.
Следователь покачал головой:
— Боюсь, в вашу квартиру вы сможете вернуться только через несколько дней. Там сейчас работают эксперты.
— Но куда мне идти? У меня нет...
— Варвара Михайловна, — перебил следователь, — мне поручили передать вам это.
Он протянул мне конверт.
— Что это?
— Не знаю. Его передал один из оперативников. Сказал, что это важно.
Я открыла конверт. Внутри был ключ и записка, написанная знакомым почерком. Папиным почерком.
«Варенька, если ты это читаешь, значит, я не успел рассказать тебе всё лично. Прости. В жизни каждого человека бывают моменты, когда приходится выбирать между правдой и безопасностью близких. Я выбрал второе. Но я всегда знал, что однажды прошлое вернётся. И подготовился. Ключ откроет дверь в квартиру на Садовой, 17, кв. 42. Это твоё наследство — настоящее наследство. Не ищи документы, о которых все говорят. Их больше нет. Я уничтожил их много лет назад, оставив лишь пустышку — ложный след. Прости за ложь. И помни — я всегда любил тебя больше всего на свете. Твой папа».
Квартира на Садовой оказалась небольшой, но уютной двушкой в старом доме с высокими потолками. Чистая, отремонтированная, с новой мебелью и техникой. На кухонном столе я нашла ещё один конверт. В нём — документы о праве собственности на моё имя и небольшая папка с банковскими выписками.
Оказалось, папа копил деньги всю жизнь. Откладывал с каждой зарплаты, с пенсии, жил скромно, чтобы однажды оставить мне этот... запасной аэродром. Место, куда я смогу убежать, если что-то пойдёт не так.
Я сидела на кухне этой новой квартиры, смотрела в окно на незнакомый двор и плакала. От облегчения. От горя. От ощущения, что отец до последнего защищал меня.
Телефон завибрировал — сообщение от незнакомого номера: «Варя, Костя в порядке. Операция прошла успешно. Он просил передать, что очень извиняется. За всё. И что любит тебя. Если будут проблемы — звони. Полковник Григорий Сомов».
Я улыбнулась сквозь слёзы. Дядя Гриша. Он не исчез, просто залёг на дно. И, кажется, взял Костю под свою защиту.
Ещё одно сообщение пришло через пару минут: «Прости, что всё так вышло. Я хотел защитить тебя. Всегда хотел. Но только делал хуже. Прощай. И».
Игорь. Я не знала, что ему ответить. Да и нужно ли отвечать? Наша жизнь разошлась пять лет назад, и, видимо, так тому и суждено было быть.
Через неделю я узнала из новостей, что Андрей Демидов, сотрудник частной юридической фирмы, скончался в больнице от полученных ранений. А ещё через день позвонил следователь и сообщил, что мою старую квартиру наконец-то освободили от полицейских лент.
Я поехала туда, сама не зная зачем. Может, попрощаться?
Квартира встретила меня тишиной и запахом чужих людей — полицейских, экспертов, оперативников. Я медленно ходила по комнатам, касаясь знакомых вещей, которые теперь казались чужими.
В папиной комнате я нашла то, что искала — старую жестяную коробку из-под печенья, в которой он хранил свои медали и фотографии.
— Теперь я понимаю, папа, — прошептала я, прижимая коробку к груди. — Понимаю, почему ты выбрал молчание. Почему защищал меня от правды. Некоторые тайны лучше оставить тайнами.
Через месяц я подала документы на продажу старой квартиры. Не могла там больше находиться — слишком много воспоминаний, слишком много призраков.
Костя объявился лишь спустя три месяца — позвонил с неизвестного номера и попросил о встрече. Мы увиделись в кафе на нейтральной территории.
— Я работаю с дядей Гришей, — тихо сказал брат, нервно вертя в руках чашку кофе. — Не спрашивай, что именно мы делаем. Просто... мы пытаемся исправить то, что можно исправить.
Я долго смотрела на него. Похудевший, с новыми морщинками на лбу и серебристой прядью в тёмных волосах — след от пережитого стресса.
— Ты мог погибнуть тогда, — сказала я наконец.
— Да, — просто ответил он. — Но не погиб. И теперь я должен искупить то, что сделал. И с тобой, и с памятью отца.
Мы расстались через час, договорившись созваниваться. Я не знала, увижу ли я его снова. Мир, в который затянуло Костю, был мне чужд и непонятен.
А ещё через две недели, когда я перебиралась в квартиру на Садовой, в дверь позвонили. На пороге стоял Игорь — в штатском, без формы, с букетом полевых цветов. Таких же, какие он дарил мне, когда мы только познакомились.
— Привет, — сказал он. — Я ухожу со службы. Насовсем.
Я молча смотрела на него, не зная, что сказать.
— Я не прошу ничего, — быстро добавил он. — Просто хотел, чтобы ты знала — я пытался защитить тебя. Всё это время я следил, чтобы никто не тронул тебя и твоего отца. Но я делал это неправильно. Должен был быть рядом.
— А теперь? — спросила я.
— А теперь... — он замялся. — Теперь я просто хочу начать всё сначала. Не с тобой, нет, — он увидел мой взгляд. — Не смею на это надеяться. Просто... новую жизнь. Обычную жизнь.
Я кивнула, глядя на человека, которого когда-то любила больше всего на свете. Которого, возможно, любила до сих пор — где-то глубоко, под слоями обиды и недоверия.
— Удачи, — сказала я и закрыла дверь.
Может быть, когда-нибудь я буду готова впустить его обратно в свою жизнь. Может быть, нет. Но сейчас мне нужно было научиться жить заново. Без папы. Без Кости. Без призраков прошлого и без страха перед тенями, притаившимися по углам.
Я подошла к окну новой квартиры и посмотрела на засыпающий город. Где-то там, среди тысяч огней, была моя старая квартира, где остались мои воспоминания. Где остался запах домашней выпечки и едва уловимый аромат лаванды.
Я достала из кармана маленькое лавандовое саше — единственное, что взяла оттуда с собой, кроме папиной коробки с медалями — и положила на подоконник.
— Новая жизнь, — прошептала я, глядя на ночной город. — Папа хотел бы, чтобы я двигалась дальше.
И я знала, что в конце концов так и будет. Не сегодня, не завтра, но однажды я найду в себе силы начать всё заново. И, может быть, даже буду счастлива.
Хотя это счастье всегда будет с привкусом горечи. Как жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.