Стройная высокая брюнетка лет тридцати пяти подошла ко мне после исповеди:
- Отец Игорь, простите, нужен мудрый совет.
- Я не мудрец, я просто батюшка, - возразил я.
Женщина мягко улыбнулась понимающе, но настояла:
- Пожалуйста, давайте я вам расскажу все. От этого жизнь целой семьи зависит.
Я согласился. А женщина рассказала свою историю так, что возникло желание изложить ее художественно, не конспективно.
***
- Мама, пожалуйста, я тебя умоляю, не надо. Мы с Алисой больше не будем носить траур по отцу. Уже восемь лет прошло. У внучки, которая его даже не знала, должен быть полноценный день рождения… Друзья приглашены, одноклассники… Да, я понимаю… Конечно, помогу… И я целую… До свидания.
Алёна нетерпеливо отключила телефон и тыльной стороной ладони вытерла испарину со лба. Параллельно посмотрела на ногти. Маникюр явно нуждался в «тюнинге». Как и душа.
После очередного надрывного разговора с матерью Алёна чувствовала себя плохо. Пульс зашкаливал, голова кружилась. Надо бы полежать, но пора ехать домой. Она еще пару минут сомневалась, а потом набрала мужа:
- Прости, пожалуйста. Забери меня с работы. Буду ждать, сколько придется.
Герман быстро уловил в голосе жены тревогу и напряжение и спросил:
- Что случилось?
- Я маме звонила, - не стала отпираться Алёна и расплакалась.
Герман, будучи осведомленным во всех коллизиях семьи жены, сказал:
- Полтора часа. Потерпи, моя хорошая. Выпей горячего шоколаду.
В маленькой фирме, где ландшафтным дизайнером трудилась Алёна, водились сладкоежки. Так что кухня изобиловала всевозможными вкусняшками. А горячий шоколад, по мнению Германа, это сугубо женский напиток, отлично снимающий стресс.
Да здравствует горячий шоколад! Благодаря ему на брачном слаломе многие мужчины, да и некоторые женщины, остались живы. Алёна улыбнулась. Она любила своего немногословного мужа, способного экспромтом «родить» весьма любопытный афоризм или дать замечательный совет. А еще с ним хорошо просто помолчать.
Чтобы не терять времени, Алёна хотела снова открыть на компе рабочие материалы, но передумала и задумчиво уставилась на сумерки за окном.
Когда мама стала такой? Смерть отца - это понятно. Особенно, если внезапно. Но главным для мамы стал сороковой день, где снова кладбище, снова скорбящие лица, среди которых двое новеньких.
- Вы, наверное, с работы Георгия Михайловича? - по пути назад спросила мама красивую крупную женщину лет на десять моложе.
- Нет, - спокойно ответила женщина. - Я Вера. Я была его любовницей. А это его сын. Максим. Поздоровайся с Неонилой Викторовной.
Парень лет двадцати вежливо поклонился. Мама тогда охнула и чуть не упала, не дойдя до машины. Дядя Сережа помог, подхватил ее.
- Нилочка, пожалуйста, не волнуйся, - пробасил дядя Сережа, а мама заметалась в его руках, но потом четко произнесла в сторону женщины:
- Быть этого не может. Это совершенно исключено.
Дама, назвавшаяся любовницей, неопределенно пожала плечами.
Вновь они встретились на оглашении завещания. Дачу отца Георгий Михайлович завещал Максиму. Все остальное оставалось в семье. Хотя отчество парня очень прозрачно намекало, покойный в завещании не назвал Максима сыном, и Неонила Викторовна вцепилась в эту мысль как в спасательный круг.
Мало ли по какому поводу человек может быть указан в завещании: родственник, друг, партнер, родственник друга, любимый ученик и т.д. Так для окружения Максим стал внучатым племянником, что обижало других внучатых племянников, вполне реальных.
И если раньше Неонила Викторовна называла покойного супруга хорошим отцом и мужем, то с появлением Веры с Максимом, отношение к нему жены превращалось в культ. Одни восторженные эпитеты, одни умопомрачительные фантастические истории знакомства, завязывания отношений, сватовства, свадьбы. И далее: буден нет - одни праздники.
Эта феерия отодвигала жестокую обиду. Не просто измена. Фактически вторая семья. И аборт, сделанный примерно в то время, когда Вера вынашивала Максима. А потом все. Угасание женских функций. Ранний климакс, говорят. Полная чушь. Просто невозможность быть женщиной там, где женщина не нужна. Больно, трудно, грустно.
И дальше. Траурное платье за сто тысяч на годовщину смерти отца. Бенефис «вдовствующей королевы» Неонилы Викторовны на каждом семейном мероприятии. Подчеркнутая погруженность в проживание горя. Вовлечение в ее горе всех, кто рядом.
Как сполохи сознания, в голове у Алены носились воспоминания. Вроде бы успокоившаяся, она все же разрыдалась на плече мужа. Герман понимал все, и даже больше. Теща балансировала на тонкой грани между театром и психиатрией. И никогда не знаешь, какая роль тебе предстоит: актера, психиатра или соучастника бреда.
На дне рождения дочери Алены и Германа Алисы ситуация развернулась еще шире.
Гостей оказалось вполовину меньше. Бабушка Нила накануне позвонила всем родственникам, чьи дети и внуки должны были прийти к Алисе на праздник. Ее речь была скорбной и печальной, она затрагивала самые глубокие струны души, в связи с чем дети остались дома. Вовсю резвились только соседские дети и одноклассники, неизвестные бабушке.
Это было совсем некстати. Алиса давно хотела встретиться с двумя троюродными сестрами.
- Мама, - спросила со слезами она. - А Света с Майей меня больше не любят?
Алена набрала маму девочек, выяснила про звонок матери, и тут же солгала Алисе про вирус. Других приемлемых оправданий она не нашла. Девочка более-менее успокоилась.
Вот тогда поздно вечером, после дня рождения дочери, на кухне и состоялся большой родительский совет. Алена пообещала не рыдать, а Герман пообещал не выбегать на перекур.
Муж начал первым:
- Ты знаешь, я сначала возмутился, а потом решил, что мы вполне способны потерпеть твою мать со всеми ее причудами. Ей надо помочь не ради нас - ради ее самой.
Алена продолжала помешивать зеленый чай в малахитовой чашке. Она до последнего оттягивала момент, но вскинула на Германа золотисто-карие глаза и спокойно произнесла:
- Нам нужно предварительно поговорить с врачом и рассказать обо всех симптомах. Я тут подумала… Я давно не была у мамы дома.
- Ты думаешь, там стилизованный домашний некрополь?
- Уже есть, много лет. Только развивается в сторону абсурда. Может, она уже не ухаживает за собой.
Герман засомневался:
- Наверное, нужно пойти вместе?
Алена неопределенно кивнула:
- Как хочешь.
Они еще долго сидели, вспоминали покойного отца, маму Алены в самые благоприятные моменты жизни. Но даже там в их отношениях было напряжение, в основном, из-за поучений и холодности Неонилы Викторовны.
Алена вдруг с грустью подумала, что отец временами был счастлив, с Верой. Он хоть ненадолго бежал от жены и самозабвенно строил свой микромир. А тут еще такой подарок — сын! Но счастье его не было полным, потому что даря его любимым во второй семье, он обездоливал первую.
Алена решила ехать к матери сразу, на следующий день, утром, но не слишком рано, после одиннадцати.
Неонила Викторовна ничуть не удивилась:
- А! Дочь! Заходи!
Квартира была погружена во мрак. Задернутые шторы, закрытые окна. Не хватало воздуха. Алена сразу пошла энергично «добывать» солнечный свет.
Кабинет отца был мемориалом, музеем. Все стены были заняты фотографиями, грамотами, копиями дипломов, патентов на изобретения. Милые безделушки - подарки, приуроченные к памятным датам, - занимали три полки книжного шкафа.
В углу кабинета стояло кресло с приставленными к нему журнальным столиком и торшером. Алена представила, как мама берет книгу и кофе и садится в это кресло. В нем она НЕ ОДИНОКА. Алена всхлипнула. Хотелось утешить маму, по-настоящему, то есть помочь ей отпустить отца, не превращая память о нем в ежедневный бред.
И тут представление о бреде резко «повысило градус». Большая посеребренная ваза для фруктов, стоящая на журнальном столике, была до краев заполнена разнокалиберными записками: «Нилочка, дорогая…», «Нилочка, пожалуйста…», «Моя прекрасная Неонила…» и т.п. Только почерк был не папин. Мама пыталась, но написать почерком мужа так не смогла.
Глубоко ошеломленная Алёна распахнула все окна до сквозняка. У Неонилы Викторовны по лицу ходили желваки, но она молчала. Так же молча она приготовила кофе.
Неожиданно мощно прозвучал красивейший колокольный звон. Закончилась воскресная служба в ближайшем храме.
Алена не сразу уловила, что изменилось. Лицо матери стало бело-сизым, будто еще мгновение - и она рухнет вниз. Голова ее затряслась, а из губ полилась чудовищная матерная брань. Неонила Викторовна проклинала своих покойных родителей, Георгия Михайловича со всеми его женщинами, ни в чем не повинного Максима, всех начальников и сотрудников, Алену с семьей, даже Алису, якобы любимую внучку, соседей и т.д. Она орала минут пять, а потом выдохлась.
Впавшая поначалу в ступор Алёна налила матери корвалола с водой и ушла, тихо прикрыв дверь. Она перебежала улицу и вошла в пиццерию. Пересидеть стресс, подумаете вы? В моменты максимального нервного возбуждения Алёна молотила всю еду, до какой могла дотянуться.
В тот раз она «проглотила» половину сырной пиццы, запила чайником имбирного чая и только после этого позвонила Герману.
Он выслушал и веско заключил:
- А вот теперь, любимая, надо идти в церковь. Речь о душе, а она шире, чем психика. Поедем в Рыбачье. Заодно по берегу моря погуляем.
Алёна прикрыла глаза и мысленно повторила слова мужа. Они четко легли на сердце, без остатка.
Так Алёна оказалась в нашем Рыбачьевском храме.
***
Неонилу Викторовну привезти к нам сумел только зять. Причем далеко не с первого раза. Она стояла у иконы святой блаженной Ксении Петербургской и не могла отойти.
Алёна говорила мне, что мать за последний год очень постарела. Я не видел ее раньше, мне не с чем сравнить. Но морщин действительно было много. И глаза потеряли цвет и блеск. А еще голова немного тряслась, как и правая рука.
Минут через пять Неонила Викторовна развернулась от иконы и уверенно сказала мне:
- Хочу к мужу. Прощу, что изменил. А пока плохо мне. То люблю, то ненавижу. А вместе с ним ненавижу весь мир.
- Но память о нем вы хотите оставить хорошую? - спросил я.
- Самую лучшую. У самой лучшей жены может быть только самый лучший муж.
- Это от гордости?
Неонила Викторовна нарочито смотрит в сторону. Ее плечи обмякли.
- Нет, это от беспомощности. И от обиды. И от желания все прятать - все истинные эмоции, всю настоящую боль, - говорю я осторожно, стараясь не спугнуть момент доверия.
Неонила Викторовна морщит лицо, но слез нет.
- Пожалуйста, придите ко мне на исповедь. Нужно всю жизнь обдумать, основательно подготовиться. Могут возникнуть трудности, но это обязательно нужно сделать. Доверьтесь Господу и Матери-Церкви. С исповедью большой камень упадет с души, - Я говорю слова, в каждом из которых абсолютно уверен, и предполагаю, что будет дальше.
А дальше Неонила Викторовна становится «в стойку». Тот, кто в ней, не орет и не визжит. Он лишь посматривает с ехидством и космическим превосходством. Он, как и две тысячи лет назад, наиболее остро реагирует на слова «покаяние», «исповедь». Я молчу. Моя молитва не слышна уху, но слышна сердцу.
И Неонила срывается:
- Ты! Ты! Это ты - тот безгрешный, что имеет право меня судить?! Вы, попы, - сплошь сребролюбцы и прелюбодеи! Вы манкируете своим служением! Ничтожества! Они еще дерзают кого-то учить! Меня!
Я внезапно будто вывалился из пространства храма в прошлое.
Дошкольное детство. Лето на море. Я на галечном пляже обнаружил симпатичного крабика. За ним интересно наблюдать, а в руки брать страшновато. Клешни у крабика все время в движении. Я подумал, что хорошо бы его сварить и понять, какой он на вкус. Я нашел коробку, в которую можно было бы его посадить.
Внезапно крабик побежал к воде, и я почему-то не стал ему препятствовать. Наверное, я тогда, еще детским умом, понял: жизнь крабика важна. Нельзя отнимать ее. Поэтому тогда Кто-то меня остановил.
Я просто вспомнил эпизод, еще не понимая, в тему ли он к нынешней беседе. И тут к нам подошел Герман, зять Неонилы Викторовны. Он был бледен и очень расстроен. Он слышал одиозное «выступление» тещи, наверняка, шел, чтобы извиниться. Я задержал его, а сам посмотрел Неониле Викторовне прямо в глаза.
- Герман, сынок, увези меня, пожалуйста, отсюда. Я устала, - сказала она суетливо, опуская глаза. Она проверила сумку, оглянулась, не забыла ли чего.
Со мной Неонила Викторовна не простилась. И ушла очень быстро. Герман поклонился, маякнул, что вечером позвонит.
Мой телефонный разговор с Германом и Аленой был побуждающим к сугубой молитве о матери.
- Мама отказывается от госпитализации. Я бы ее в неврологию положила. Есть отличный врач. А она… - плакала Алёна.
Я больше не видел Неонилу Викторовну. Через месяц у нее случился инсульт. Исповедовал и причащал ее в палате священник, окормляющий больницу. Он и отпел ее через полгода в морге этой же больницы, когда второй инсульт оказался фатальным.
Спустя пару месяцев после того, как я узнал о смерти Неонилы Викторовны, вновь отчетливо пришло воспоминание о крабике на детском пляже. Крабик, уходящий в море подальше от опасного субъекта (меня) - для земной жизни… И женщина, уходящая в болезнь, в физическое страдание, подальше от бесовских игрищ с собственной душой - для жизни вечной…
Достиг ли заветных берегов Георгий Михайлович? А жена его? Соединились ли супруги в Вечности? Знает только Господь. А нам остается верить, надеяться, уповать, стремиться, с каждым падением подниматься, возрастать, терпеть, смиряться и - любить!
Слава Богу за все!
священник Игорь Сильченков.
ПОДАТЬ ЗАПИСКИ на молитву в храме Покрова Пресвятой Богородицы Крым, с. Рыбачье на ежедневные молебны с акафистами и Божественную Литургию ПОДРОБНЕЕ ЗДЕСЬ